Хайо подцепила его пальцем и вытащила небольшую стопку стеллароидных рефлексографий, уронив их прямо на Мансаку, который опустил ее на пол с бесцеремонным воплем.
Он собрал изображения с пола, потом резко рассмеялся.
– Просто отлично, – произнес он. – Вот ведь лживая крыса!
С каждого снимка смотрело лицо Дзуна, покрытое расплывшимися кляксами проклятий.
Три 反運子
Три
反運子
Когда Дзун появился в Коура, у него с собой была стеллароидная камера – самая ценная из всей его техники, поскольку эта модель стеллароида умела запечатлевать проклятия.
На снимках Дзуна они проявлялись жутковатыми переплетениями цветных полос. Лиловая в уголке правого глаза Хайо и зеленая – левого, эти полосы одновременно и были, и не были всплесками цвета, утекающего, как дым сквозь пальцы. Когда Хайо смотрела на эти цветовые пятна проклятий, у нее возникало неприятное ощущение, похожее на беззвучный звон в ушах.
Стеллароиды Дзуна чрезвычайно развлекли жителей деревни Коура, демонстрируя им мелкие мазки проклятий, сохранившиеся на семейных реликвиях, пороге заброшенного здания, старом камне у перекрестка – многие давно подозревали, что на них лежит проклятие, но не решались его трогать, чтобы выяснить наверняка.
На сделанных Дзуном стеллароидных снимках Хайо цветные полосы вились у ее губ и на кончиках ногтей. Проклятие адотворца покрывало ее кожу, глаза, зубы, было неотъемлемой ее частью.
Теперь они с Мансаку смотрели на стеллароиды, запечатлевшие Дзуна – проклятого. Тот же цвет горел в глазах Дзуна и стекал по его лицу водянистыми линиями. Он плакал, глядя в камеру, которая день за днем фиксировала его проклятие.
– Первое число Четвертого месяца, – прочла Хайо надпись в углу самого старого снимка, кладя его на пол. Дзун на нем был бледен, в глазах светилось проклятие. Она положила рядом самый свежий снимок. – Тринадцатое, Пятого месяца.
Та же дата, что в письме об отъезде Дзуна.
При последней съемке камера так дрожала, что лицо на снимке выглядело как взрыв, размытая вспышка проклятого цвета. Хайо и Мансаку молча разложили изображения по порядку, рассматривая, как Дзун день за днем запечатлевал прогресс.
– Это в целом объясняет, зачем Дзуну понадобился проклятолог, – мрачно заметил Мансаку. – Кстати, в письме Коусиро не было ни слова о проклятии брата.
– Может, Дзун-сан ему не сказал. – Хайо вспомнила, с какой бережностью тот всегда говорил о Коусиро. Вряд ли он хотел бы, чтобы брат думал, будто заразил Дзуна своей невезучестью, потому что именно этого Коусиро как раз и боялся.
Снова ощущение натянутой тетивы.
– Давай найдем Коусиро и спросим. Чтобы наверняка.
– Отличный план – только не сейчас, а завтра, – твердо сказал Мансаку, кладя руки на плечи сестры. – Коусиро подождет. Мы же не знаем, вдруг Дзун вернется ночью. Тогда мы призовем его проклятолога, этого бога, – пусть вздрючит нашего беглеца за то, что заставил нас волноваться. И все встанет на свои места. К тому же ты уверена, что доберешься до театра и не заснешь на ходу?
Хайо скривилась. Напряжение и новости разом навалились на нее, и благодарность за приют в незнакомом месте смешалась с внезапно подкравшейся усталостью. Мансаку сжал ее плечо:
– Здесь у тебя будет больше дел, чем в деревне. Может, отдохнешь, пока есть возможность?
Хайо неохотно сдалась.
– Ладно, Коусиро – завтра, – согласилась она. Мансаку расслабился.
Он собрал снимки Дзуна в конверт, а Хайо отправилась на кухню искать подношения для богов. Акт вежливости. Соль, рис, вода. Жители деревни Коура иногда оставляли те же продукты на пороге дома Хакай в смутные времена. Богов в деревне не было, но Хакай больше всего подходили в качестве альтернативы.
В кухне обнаружился отдельный алтарь для бога по имени Коудзин-сан, Хранитель очага. Хайо раскладывала подношения, когда из гостиной явился Мансаку с разными вазами и сосудами, чтобы почистить их и наполнить.
Когда все было поставлено обратно на алтарь в гостиной, Мансаку дважды поклонился.
– Что ты делаешь? – уставилась на него Хайо.
– Произвожу хорошее первое впечатление.
Разумно. Хайо подошла поближе, Мансаку выпрямился и хлопнул в ладоши:
– Благодарим Омононуши-но-Оками, Саё-но-ме и Безымянных Миросозидателей за сегодняшнее гостеприимство. Простите, что побеспокоили вас. Мы очень надеемся, что вы хорошо присматривали за Дзуном, с учетом его проклятия и всего остального, и искренне это ценим.
Они поклонились еще раз. Хайо задумалась, стоит ли ждать какого-то знака, что боги обратили на них внимание. Чтобы выжить, богам нужно было слышать, как люди произносят их священные имена. Каждый раз, когда человек так делал, он загадывал существование этого бога. Такое желание давало богам мусуи – чистую творческую энергию для сохранения телесной формы. Без нее боги развоплощались и вновь становились безликими, безымянными, забытыми силами природы.
Хайо отправилась спать наверх. Мансаку задержался, прижавшись лбом к рукам. Неудивительно, что он относился к богам благосклоннее. При рождении мать дала ему имя Кириюки – той самой водяной косы, связанной с его духом. Она пыталась внушить ему, что он в большей степени оружие, нежели человек, но после ее смерти он взял имя Мансаку, вернув себе таким образом человеческую суть. Мансаку лучше других понимал, как важно называть вещи, чтобы заставить их
Хайо забрала с собой листок с именем Тодомэгавы Даймёдзина, а также газовую горелку и палочку благовоний – на случай, если ночью вернется Дзун.
Закрыв глаза, она ненадолго задумалась, как могло бы выглядеть пламя жизни бога, питаемое мусуи всех тех людей, которые дали ему имя.
Наутро Хайо поняла, что что-то не так. В поле зрения мельтешили крупицы невезения, похожие на тени снежинок и блестевшие каким-то жирным блеском. Хайо посмотрела на свои руки и нахмурилась. Половина печати силы на указательном пальце поблекла.
Существование адотворца как источника несчастий должно было уравновешивать богов удачи. Эта печать запирала силу древних богов невезения, и если Хайо не использовала ее, то печать стиралась и сила действовала самостоятельно, лишая хозяйку возможности решать, когда и как ее применять. Одной из возможностей этой силы была способность видеть несчастье. Хайо нужна была работа, и как можно скорее. Она тяжело вздохнула и отправилась к Мансаку – тот уже проснулся и возился с плитой. С алтаря Хранителя очага светились красным два глаза – они погасли, как только божество убедилось, что сжигать квартиру Дзуна Мансаку не собирается.
– Ночью Дзун не появлялся, – сказал Мансаку, потом вдруг замер и вскинул руку к груди. – Эй, Хайо! Глазки на себя!
– Прости. – Она так старательно таращилась на пятнышко невезения, что увлеклась и слишком сосредоточилась на пламени жизни Мансаку. Никому не нравилось, когда кто-то разглядывает жизнь в упор, словно напоминая, насколько легко с ней распрощаться. – Печать выцветает.
– Покажи. – Одной рукой Мансаку взял ее ладонь, другой продолжил помешивать в кастрюльке – там варился суп из маринованных слив и соленых листьев шисо. Он поджал губы, рассматривая потускневшую печать. – С этим надо разобраться. Можно встретиться с Коусиро и после обеда.
– Я справлюсь сама. – Хайо убрала руку. – Сходи к нему, Мансаку. Разведай, знает ли он про Дзуна. – Она замолчала, вспомнила Тодомэгаву Даймёдзина, рванувшего в ночь с отчаянной поспешностью, словно боясь, что куда-то не успеет. – У меня такое чувство, что нужно разузнать все как можно скорее.
– Как предчувствие? – На этот раз замер уже Мансаку. – Как эн адотворца?
Она покачала головой. Пока непонятно.
– Ко входу в театр ведет мост. Я приду туда, когда все закончу.
– Ладно, – согласился Мансаку. Он взял письмо Дзуна, где был указан адрес квартиры с привидениями. – Сперва туда зайду, потом в театр. А ты разберись с печатью.
Покончив с завтраком, Хайо уселась за стол Дзуна, вооружившись пачкой серо-голубой бумаги и белыми чернилами, и взялась выписывать сутры Забвенника.
В Коура Хайо делала это каждое утро. Печать восстанавливали не сами сутры, а те сила воли и сосредоточенность, которые она вкладывала в каждый написанный ею символ. Такой способ годился лишь на время, позволяя закрыть пробелы и дыры в печати, – но он помогал передохнуть между заданиями.
Сознание поплыло. Хайо отложила кисть, проверила темно-красные линии на ладони. Потускневшие знаки в целом восстановились.
Но не полностью. Она распахнула входную дверь, посмотрела на театр Син-Кагурадза и вздохнула. Облако неудачи, окутавшее театр, было настолько плотным, что Хайо едва удавалось разглядеть вывески на фасаде. Если его притянул Коусиро, то не удивительно, что он считал себя проклятым. На здание налипло столько невезения, что у Хайо голова шла кругом.
Боги везения Укоку должны были управлять удачей, тогда как адотворцы брали на себя ее противоположность – несчастья. Удача – это частицы света, испускаемые пламенем жизни, а невезение – сажа его горящего фитиля. Удача несла энергию, способную растопить препоны и изменить мир, а несчастье гасило людские старания и вставало у них на пути.