– Там было удобно, – бросила Асин и принялась поправлять юбку, будто это сейчас она полулежит, свернувшись подковой, с очередной историей на животе и кульком почти не грызущихся сухарей рядом.
И все равно она звала это дружбой – когда подсаживаешься к человеку с новой, только что дочитанной книгой, делишься свежим мягким хлебом и впечатлениями, а он слушает и в ответ делится чем-то сам. Даже если спустя день разговор забудется, а человек будет точно так же болтать с другими.
– Булка-булка. – Вальдекриз опустил голову. Длинные волосы занавесили его лицо, но не смогли скрыть эту гаденькую ухмылку.
Он пошел вперед, к вытянутым каменным мосткам причалов, увлекая Асин за собой. Он приобнимал ее за плечо, сжимая пальцами белый сбористый рукав-фонарь ее нижнего платья и иногда слегка его поглаживая. Асин лишь растерянно озиралась в поисках поддержки, но не находила ее. Все выглядело слишком естественно. Он размашисто шагал, задрав подбородок, в ушах его покачивались зеленые серьги, на руке позвякивали браслеты с десятком алых, темнее его волос, камней. В ярком свете, который заливал утренний Рынок, камни эти блестели застывшей на листве росой. Или каплями крови. Асин же шла, растерянно прижав руки к груди, и чем ближе была «Аашенвер», тем сильнее потели ее ладони и холодели колени.
– А вообще, я к тебе по делу, – сказал Вальдекриз. Видимо, вспомнил, что она все еще рядом. – Ты же понимаешь, что первое время, пока ты не научишься – а ты не научишься еще очень и очень долго, маленькая ты булка, – за тобой обязан приглядывать старший? Только позже ты сможешь выбрать себе в напарники кого угодно, когда окончательно оперишься.
– Конечно же. – Про себя она стала гадать, кто же возьмет ее под крыло в самом что ни на есть прямом смысле, и даже забыла возмутиться.
– Интересно, кого поставили тебе в пару? – Вальдекриз остановился и пропустил ее вперед. Но Асин не смогла сделать больше ни шага.
Дыхание сбилось, руки крупно задрожали. Асин обернулась, но Вальдекриз не смотрел на нее. Его привлекал океан. Бескрайний, темно-синий, переходящий у горизонта в чистое голубое небо. Он говорил голосами рыб и птиц, слепил блеском, а иногда негодующе шумел.
Почувствовав прикосновение к своей ладони, Асин вздрогнула. Будь она чуть посмелее, отстранилась бы, убежала и до следующего дня оставалась бы в счастливом неведении. Но вместо этого под стук сердца в висках и в горле Асин смотрела, как Вальдекриз поднимает ее правую руку и с изяществом танцора отводит в сторону наподобие крыла.
– Меня, Ханна, – усмехнулся он, склонившись к ее уху. – Меня. Сказать по правде, я вызвался сам.
– Почему? – спросила Асин и даже не поняла, как сильно взлетел ее голос.
– Может, потому что ты мне нравишься, булка. – Вальдекриз говорил мягко, но каждое слово гвоздем вбивалось в ее голову. – А может, потому что мне попросту стало скучно.
Они знали друг друга давно, с ее первого дня обучения. Когда девятилетняя Асин влетела в толпу высоченных мальчишек с тяжелыми ранцами за плечами; гордо вскинув руку, выпалила: «А можно…» и растерялась. Тогда Вальдекриз опустился рядом на одно колено, вгляделся в ее глаза и долго пытался выяснить, что же значило это «можно». Вдоволь насмеявшись, он спросил: «А как тебя зовут-то, булка?» и ущипнул Асин за щеку.
С тех пор они иногда сталкивались, совершенно случайно, в переплетающихся коридорах училища. И если Вальдекриз шел в компании тех, кто хоть как-то его терпел, он приобнимал Асин за плечи, шутливо называл булкой и непременно выдавал какую-нибудь глупость. А если рядом не было никого, то мог просто подмигнуть – и это почему-то мгновенно выбивало из равновесия, Асин могла даже споткнуться. Каждое появление Вальдекриза напоминало бахнувшую рядом с ухом хлопушку: пугало, заставляло нервничать, а еще после него Асин долго приглаживала волосы, будто те ежиными колючками торчали в разные стороны. Радовало одно: виделись они редко.
Не было на Первом человека, о котором Асин знала бы меньше, чем о нем. Вальдекриз удивительным образом сочетал в себе умение держаться особняком и помогать при необходимости. При этом, когда Асин обращалась к нему, она чувствовала себя неправильной, будто делала что-то нехорошее. Так вышло и сейчас: он сам вызвался помочь, а ее оплел липкий страх. Она почувствовала себя абсолютно беззащитной.
– Считай, тебе повезло, Ханна…
Его голос утонул в криках чаек, в пульсации сердца. Ноги Асин подкашивались, все тело превратилось в желе – мерзкое, колышущееся на ветру. Асин смотрела в синие глаза раскинувшегося перед ней недружелюбного, но такого спокойного океана. И сильнее всего хотела оказаться подальше от него.
Два крыла на двоих
Два крыла на двоих
Ранним утром, когда в цветах и высокой траве еще путались пушистые клочья тумана, папа уже приготовил завтрак и стучал тарелками по деревянному столу. Скребли когтями о дверь собаки – просились на улицу побегать, покататься по росе, а может, подгоняя друг друга лаем, отправиться наперегонки в лес, чтобы вернуться счастливыми и очень грязными. Папа открыл им, и в дом проникла приятная прохлада. Легкий ветерок принес в комнату Асин запах запеченных яиц и подогретых лепешек. Он приятно защекотал ноздри, и она, еще не открывая глаз, села на кровати, потянулась и почесала лохматую голову.
Белое ночное платье с легкой пеной кружев шуршало при каждом шаге. Босые ноги шлепали по холодному полу. Асин схватила со стула белую шаль, похожую на крылья бабочки, – ее привез со Второго, острова-брата, папа – и накинула на плечи. Она не грела, но в нее так приятно было кутаться.
– Проснулась, птен? – Папа улыбнулся и поскреб деревянной лопаткой чугунную сковороду, пытаясь отодрать от поверхности яйцо и не повредить круглый желток. – Как себя чувствуешь?
Плюхнувшись за стол, Асин подняла плечи, прижала к щекам рельефную вышивку, вытянула ноги и зажмурилась. Она услышала, как опустилась рядом кружка молока, как потянуло жаром от тарелки с завтраком, и довольно причмокнула. Она чувствовала себя готовой на все, разве что очень сонной. И лишь один факт неприятным мутным пятном маячил на горизонте ее мыслей, не давая покоя.
– Пап, – сказала она, взяла обеими руками кружку и, вместо того чтобы продолжить, забулькала молоком.
– Что такое? – Он присел рядом, передумав отнимать у сковороды свою порцию, вооружился вилкой и пырнул несчастное яйцо прямо в ярко-оранжевый глаз. – Волнуешься?
Пока он макал в растекшийся желток теплую лепешку, пока жевал, всем своим видом говоря: «Недурно», Асин ерзала на стуле и смотрела на колышущуюся молочную поверхность, по которой, стоило ударить пальцами по стенкам кружки, шла рябь. Грядущий полет казался ей совсем уж пустяковой проблемой, но почему даже во сне к ней пришел темноволосый парень без лица, с одной лишь гаденькой ухмылочкой?
– Почему иногда так сложно просто о чем-то сказать? – Она наклонилась влево, будто пыталась упасть на пол и вывалиться из этого нелепого утреннего разговора.
– Потому что ты неглупая девочка, Асин, – улыбнулся папа. – И каждый раз, собираясь о чем-то сказать, ты начинаешь думать, как воспримут твои слова. По глазам вижу. – Он ненадолго замолчал, а затем сделал выпад вилкой в ее сторону. – Вот! Ты опять.
Не удержавшись, она заулыбалась. И все-таки для собственного спокойствия спрятала глаза за отросшей челкой. Чтобы папа не увидел в них ничего лишнего.
– Знаешь, кто будет меня сопровождать? – Асин рассеянно посмотрела на тарелку, взяла в левую руку полукруг белого сыра и, осторожно отрезав ломоть, протянула папе.
– А ты уже знаешь? – спросил он, принимая кусок двумя пальцами – указательным и средним – и укладывая на лепешку.
– Да, пап. – Она нервно сглотнула. –
– Он? – папа нахмурился, но почти сразу понял, о ком речь.
Даже сейчас, когда Вальдекриза не было рядом, Асин казалось, будто она совершает что-то постыдное, принимая его помощь и разговаривая о нем вслух. Вроде бы он не делал ей ничего плохого и никогда не подводил. Вот только дразнил, но этим грешили все мальчишки независимо от возраста.
– Да-а уж, – задумчиво протянул папа.
При нем Асин старалась упоминать это имя как можно реже. Когда-то папа летал на одних с Вальдекризом кораблях. И вечно ворчал, что этот парень не слишком уважает старших и не следит за языком. Однако волновало его не это. «Не знаю, как сказать, – пытался объяснить папа, глядя в небо, будто оно могло знать точный ответ, – но рядом с ним неуютно. Всегда». Столкнувшись с Вальдекризом второй или третий раз, Асин поняла смысл его слов.
Папа сидел, постукивая пальцами по столу и поджимая губы, будто собирался сказать что-то неприятное. Асин прекрасно помнила: он и без того был не слишком рад, когда она выбрала небо, хоть и пытался всячески это скрыть, – может, она и отказалась от океана (но только для вида), но крылатая разведка явно казалась отцу не лучшим местом для девочек. Или не лучшим местом для Асин. Тихие вздохи выдавали его тревоги и нежелание отпускать дочь непонятно куда. Непонятно с кем.
– Это временно, птен, – наконец улыбнулся он и придвинул ближе щербатую тарелку с уже остывшими лепешками.
Посуда была расписана кривыми растениями самых разных цветов. Когда-то их нарисовала маленькая Асин. Она очень гордилась своей работой – и папа решил не убирать ее художества. Менялись тарелки, кружки, вазы, а уродливые растения, теперь уже сделанные папиной рукой, оставались. Выступающие, блестящие, они украшали кайму посуды и ютились на дне. Асин нравилось отламывать очередной кусок запеченного яйца и находить под ним цветок. Вот только сегодня это не очень радовало.