Окидываю взглядом толпу, думаю о том, что можно у кого кошель срезать или по карманам пошариться. Только быстро одергиваю себя: не поступают так с семьей-то. Мне и в голову не приходит, что родные не клеймят. И не созывают гостей, предлагая им зрелищем насладиться.

Элгар находит меня у той же стены, где я нервно покусываю большой палец и пытаюсь срастись с камнем. Я привыкла выступать перед толпой, но та обычно более приветливая, веселая. Собравшиеся же под сводами церкви молчат. Лишь когда Элгар за руку проводит меня к насыпи, подняться по которой я должна самостоятельно, начинают звучать барабаны. Я ощущаю себя лисом, за которым гонятся псы. Первый же удар заставляет меня дернуться и отскочить в сторону. Только никто не обсуждает за это. Все ждут, когда я окажусь наверху.

— Подойди, дитя, — зовет меня Голос.

Он улыбается, голову склоняет. Мне отчего-то становится спокойнее, я делаю несколько последних шагов и становлюсь по левую руку от него. Голос кладет ладони на мои плечи, сжимает длинные пальцы, покрытые множеством шрамов, а затем указывает на толпу. Он предлагает мне выбрать того, кто поможет в подготовке ритуала. И я без колебаний называю имя Элгара.

— Ты уверена? — Голос вскидывает брови. Я киваю в ответ.

Элгар мне почти как отец. Он плетет косы, переодевает; он приносит сухую краску и длинные синие ленты, которыми украшает мои волосы. К тому же для него я намного важнее той девушки, которая ждет его в одном из домов в Вайсе. Потому что именно ко мне он возвращается каждый вечер. А еще потому, что это ее ленты.

Пускай знаю, в чем заключается ритуал, но все равно нервничаю, когда меня просят закусить белую ткань, а Элгар стягивает ее концы у меня на затылке. Колени дрожат, и даже обхватывающие запястья знакомые теплые руки не помогают успокоиться. Мне двадцать восемь Половин. И мне страшно.

Меня не держат силой. Я могу вырваться, убежать, но знаю: в это же мгновенье я потеряю Элгара. А еще в это же мгновенье меня убьют, потому что я предала собравшихся здесь людей и Атума. Они найдут способ. И он наверняка заставит меня пожалеть о своем выборе. Вера — довольно страшное оружие. И сейчас она — такая слепая — находится в руках Голоса.

— Завязать глаза? — тихо спрашивает Элгар и закатывает рукава моего платья.

Мотаю головой: нет, я хочу видеть. Потому что неизвестность пугает куда больше, к тому же она легко может обмануть. В какой-то дурацкой песне строка есть: «Любящие руки в темноте узнаешь». Так вот: неправда это. Закрой глаза, дай себя коснуться, сразу поймешь: когда не видишь, все одинаковым становится. Звуки шагов, прикосновения. Лишь запахи и голос разнятся. Остальное же — обман, созданный твоей башкою, ага.

Мне легче наблюдать за тем, как раскаляется изогнутый железный прут, как Голос подносит его к локтевому сгибу — место-для знака я выбирала сама — и прижимает к коже. Не кричу. Просто вздрагиваю и сильнее закусываю ткань. Я думала, что будет намного больнее. И дольше. Но не успеваю мысленно проклясть Голоса и весь его род, как все заканчивается, и он вновь опускает прут в жаровню.

Ожидаю громких речей, ожидаю, что меня представят хранителю, словно он находится среди собравшихся, но… Голос молчит. Лишь когда на второй руке появляется знак Атума, он кивает и переводит взгляд на своих последователей. Они не переговариваются, не шевелятся, словно зал полон деревянных фигур. Голос возносит ладони к устремившейся вверх, подобно стреле, крыше. Только тогда начинает нарастать шум и вновь звучат барабаны.

— Теперь ты одна из нас. — Пальцы, обезображенные шрамами, хватают мою руку и поднимают ее.

Порой кажется, что все происходящее — лишь видение. Бывает такое, что голова пустеет, голоса звучат приглушенно, а тело словно и вовсе не принадлежит тебе. И вот он — один из подобных моментов.

Я снимаю мокрую ткань через голову, бросаю ее на стол и кричу. Кричу, что есть сил, потому что мне хорошо. Возглас подхватывают, а следом за ним — и меня саму, едва спускаюсь по насыпи. Кто-то отрывает меня от пола, кружит, пока другие пытаются коснуться плеча, края одежды, чтобы поздравить. Ко мне тянутся, говорят добрые слова. Так много их я не слышала даже дома, когда мать еще делала вид, будто рада моему существованию.

Мне приносят хлеб на большой глиняной тарелке. Мягкий и теплый, его приготовили совсем недавно. Но вместо того чтобы насладиться трапезой, я отрываю пальцами куски и раздаю тем, кто стоит рядом. Лишь последний, самый маленький кусок оставляю себе.

Культисты расступаются, и ко мне подходит Элгар. Он роется в тряпичной сумке, висящей у него на животе: я замечаю ленты и что-то похожее на новое платье — оно синее, но не как морские воды, а как чуть тронутое оставленным Клубком дневное небо. В предвкушении переминаюсь с ноги на ногу, но то, что вкладывают в мои ладони, оказывается куда более ценным. Это украшенный круглыми камнями венец, который я тут же надеваю на голову.

Я даже не подозреваю, что пройдет меньше Половины, и я размахнусь и швырну его в озеро.

Дав лишь недолго насладиться подарком, Голос берет меня под локоть и проводит в поросшую плющом комнатушку, где я ночую. Он осторожно обрабатывает мои ожоги той самой зеленой мазью и улыбается. Я впервые замечаю, что не только руки его покрыты шрамами, но и на лице белом эти длинные выступающие полосы виднеются. Удивляюсь: и кто оставить мог? И вспоминаю: Пак’аш. Он изуродовал главу культа.

Никогда не жалейте незнакомцев. Вы едва ли узнаете, что скрывается за их историями. Даже меня — не жалейте.

Я же, маленькая и глупая, трогаю чужие скулы, шею, пытаюсь проникнуть под ворот. Ведь наверняка ткань скрывает что-то более пугающее, нежели давно зарубцевавшиеся раны.

Голос не останавливает меня. Он ставит коробочку с мазью у ножки кровати и качает головой. Для него я — неразумное любопытное дитя, которое пытается придумать на интересующие вопросы свой ответ, менее болезненный, чем неизвестная правда.

— Теперь ты — одна из нас.

После прочитанных книг у меня осталось впечатление, что голоса парящих похожи на перезвоны маленьких колокольчиков, висящих над дверьми в лавках валрисов. Но я заблуждалась: глава культа говорит низко, медленно. Его речи завораживают, в них хочется верить, Только… у меня не получается. Я напряжена, натянута, словно струна — вот-вот порвусь, ударю, а затем свернусь в кольцо.

И чего смеетесь? Каждый из нас подобен инструменту или его части. И если я — струна, то кто-то — дырка от дудки.

— Да что вам-то толку от меня?

Не выдерживаю и цепляюсь за рукав, когда Голос собирается уходить. Тревожно становится: не из-за самого культа — из-за его главы. Есть в глубине его темных стеклянных глаз что-то колкое, холодное, неприятное.

— Пусти в себя веру в хранителя нашего, и она зацветет. — Палец касается ложбинки между моими ключицами.

А я понимаю, что не суждено там ничему взойти. Все эти россказни, по сути своей, — пустой треп. Люди — не полюшко вспаханное, чтоб внутри них колосья прорастали и на ветру шелестели. Да и хранящие нас духи даже не похожи на то, из чего можно траув сварить.

— Правда? — не удерживаюсь от вопроса. В приподнятом уголке моих губ наверняка читается: не верю. Ни единому слову.

— Во мне-то моя давно уже корни пустила.

Голос расстегивает круглые железные пуговицы с чеканным узором, тянет за веревки, опускает высокий ворот. И вижу я на теле его шрамы, которые выглядят, точно копошащиеся под кожей белые черви. Они расползаются от ключицы — жирные, здоровые — и забираются глубже. Сомненья расступаются: пророс! Пророс хранитель! Но вместо того чтобы поверить, возрадоваться, я отодвигаюсь в сторону. И глава культа, видимо, понимает, насколько мне страшно.

Когда Голос уходит, я долго смотрю на клеймо, на знаки свои, а затем начинаю царапать их когтями, пытаясь содрать. Вдруг такое и со мной произойдет! Вдруг эти извилистые полосы появятся и на моем теле! А мне нельзя! Я танцую! Ну кто, скажите, захочет смотреть на обезображенную девочку? Тем более — платить ей? Не утешает даже то, что теперь я — часть культа, часть семьи. И что сегодня — мой день.

Но вскоре все становится прежним. Ведь Элгар гладит мои руки, говорит, что я — глупышка, и мне на самом деле ничего не грозит. А еще — что хранитель любит меня и вряд ли станет увечить.

— Голос шутит. — Он кутает меня в одеяло так, что снаружи остаются лишь нос и глаза. — Ты одна у нас, девочка. Одна.

И от улыбки Элгара тут же становится спокойнее, а разговор с главой культа почти забывается. Почти. Потому что сложно вышвырнуть из памяти его уродливые шрамы.

Следом приходят остальные: спрашивают, было ли больно, рассаживаются вокруг, и каждый рассказывает о своем посвящении. Под одну из таких историй я засыпаю.

Что дальше? Я вновь танцую, вновь возвращаюсь с деньгами в юбке и кладу их в деревянный ящик — общий для всех культистов. Но две монеты оставляю себе, Голос говорит, так нужно. Мы равны, но это не значит, что каждый не должен быть отмечен за заслуги.