На дороге, ведущей к деревне, Рин увидела знакомый силуэт. Плечи мужчины были согбенными от долгих лет тяжелого труда, он нес тронутый ржавчиной меч. Касаясь кончиками пальцев влажной высокой травы на обочине, Рин приблизилась к путнику.
– Похоже, тяжеловата для вас эта ноша, мистер Хивел.
Старый Хивел хмыкнул:
– Мне случалось носить и потяжелее – еще до того, как появились на свет твои родители, Рин. Грех жаловаться. – В голосе старика слышалась ворчливая ласка.
– И зачем же мельнику понадобился меч? – спросила она.
Он снова хмыкнул, и на этот раз его ответ прозвучал резковато:
– Сама знаешь зачем.
Она скривилась:
– Неужто ваших кур таскают?
– Ну уж нет, – тяжело дыша, отозвался Хивел. – Мои куры умеют за себя постоять. – Он искоса бросил на нее взгляд. – Тут недавно с твоим братом разминулись, – сообщил он. – С виду будто сам не свой, ты уж не обессудь за такие слова.
– Если бы Гарет ни о чем не тревожился, он не был бы моим братом.
Хивел кивнул:
– От дяди есть вести?
За вопросом скрывалась тревога и другой вопрос, который никто не осмеливался задать вслух.
Рин покачала головой.
– От дяди ничего не слышно. Но вы же знаете, каково это – добраться отсюда до города.
Хивел осуждающе поджал губы, вокруг рта возникли глубокие складки.
– Сам я никогда там не бывал. Не доверяю я этим городским.
Кое-кто из жителей Колбрена никогда не покидал деревню. Люди словно вросли в местную каменистую почву, подобно деревьям, – казалось, они черпали жизненную энергию из земли, за которую цеплялись всеми силами.
– Как твоя сестра? – спросил Хивел.
– Наверное, печет что-нибудь этакое, что посрамило бы лучших поваров.
Когда утром Рин уходила из дома, руки у Кери уже были по локоть в муке.
Хивел заулыбался, показав дырку на месте зуба.
– То варенье из рябины, которое она сготовила… Кстати, его, случайно, больше не осталось?
Вообще-то осталось. Рин вспомнила о варенье, намазанном на сладкие жареные лепешки, и ее желудок сжался от голода.
– У нас крыша протекает, – сказала она. – Жаль будет, если прекрасная сестренкина стряпня пропадет в следующий раз, когда пойдет дождь.
Ухмылка Хивела стала шире.
– Вот оно как. А ты не промах, Рин. Ладно уж, две банки варенья за починку крыши, и по рукам.
Она кивнула, не столько довольная сделкой, сколько просто готовая уступить. В последнее время менять еду на услуги стало в порядке вещей. Переведя дыхание, Рин прижала пальцы к виску. В нем нарастала головная боль, от напряжения затягивался тугой узел под челюстью.
– Домой тебе надо, – вклинился в ее мысли Хивел.
Рин кивнула в сторону полей, заросших высокой травой.
– Я видела тут одного. Сначала надо заняться им, а уж потом домой.
Хивел окинул ее безнадежным взглядом:
– Слушай, девочка, а что, если мы вернемся в деревню вдвоем и заглянем в «Рыжую кобылу»? Как-нибудь уж выкрою часок, на мельницу попозже приду. Выпивка с меня.
– Нет. – Помедлив, она добавила: – Спасибо. Лучше бы вам не ходить здесь в потемках, особенно сегодня.
– Ты нужна родным, – мягче, чем она ожидала, напомнил он.
Она выпрямила плечи. Солнце уже почти село, заливая золотистым сиянием окрестные поля. От деревьев потянулись тени, прохладный ветер что-то нашептывал, пробираясь под свободную рубашку Рин.
Ей вспомнились могильные холмики. И кости, спящие под теплой и надежной защитой земли.
– Знаю, – ответила она. Хивел покачал головой, но ничего не добавил. Только в последний раз кивнул, прежде чем повернуть прочь от деревни, в сторону соседнего ручья и мельницы. Меч волочился по земле, слишком тяжелый для старика.
Деревня готовилась к наступлению ночи. На всех окнах и дверях запирали засовы. Гарет задует свечи, и запах горелого свечного сала будет еще некоторое время витать в кухне. Кери начнет укладываться спать.
Рин потянулась за заплечным мешком. С собой она прихватила сверток с черствым хлебом и сыром и, конечно же, топор. Ей нравилось перекусывать здесь, среди зарослей и могил. Здесь она чувствовала себя уютнее, чем в деревне. Когда Рин возвращалась домой, на нее вновь обрушивались тяготы жизни. Неоплаченное жилье, кладовая, которую следовало наполнить к зиме, беспокойный брат, будущее, которое требовалось как-нибудь устроить. Другие девушки из Колбрена находили мужей, уходя в армию кантрева или выбирая ремесла, вызывающие одобрение у общества. А Рин просто не могла представить себе, что последует их примеру. Она полудикарка, которая любит это кладбище, первый глоток ночной мглы и тяжесть лопаты.
Она знала, как умирают.
А в самые мрачные минуты опасалась, что не знает, как жить.
Рин сидела на краю кладбища, глядя, как солнце скрывается за деревьями. На поля лег серебристый полусвет, и ее сердце учащенно забилось. Еще не стемнело, но сумрака уже хватало для магии.
Ее заставил вскочить звук шаркающих шагов – походка не животного, а двуногого существа, способного лишь ковылять.
Рин выпрямилась и покрепче взялась за топор.
– Выходи, – вполголоса произнесла она. – Я же знаю, что ты там.
Она и впрямь знала. Тот же силуэт она видела рано утром, еще до рассвета – искореженную тварь, скрывшуюся в высокой траве.
Рин слышала, как тварь приближается. Медленно, нетвердой походкой.
Тварь восстала с наступлением ночи.
Она словно явилась прямиком из сказок, которые часто рассказывал отец: тщедушное создание из гниющей плоти в лохмотьях. Передвигалась она с трудом, пошатываясь на каждом шагу.
Раньше тварь была женщиной: подол длинного платья волочился за ней по грязи. Рин не узнала ее, но умерла незнакомка, должно быть, недавно. Может, странница. Подвернутой в лесу ноги достаточно, чтобы погибнуть, если путешествуешь в одиночестве.
– Добрый вечер, – сказала Рин.
Тварь замерла. Повернулась, и ее шея издала тошнотворный треск. Рин не знала точно, видят ли они, и если да, то как, ведь глаза они всегда теряли в первую очередь.
Дома костей не говорят. Никогда.
И все же Рин считала своим долгом что-нибудь сказать.
– Прошу прощения за это, – сказала она и нанесла удар топором по коленям мертвеца.
В первый раз она выбрала целью голову. Но оказалось, что нежить вроде кур: для того чтобы передвигаться, голова ей не нужна. Гораздо разумнее было метить по коленям.
Лезвие топора вонзилось в кость.
Женщина качнулась и потянулась к Рин. Та уклонилась, но ломкие пальцы мертвеца задели плечо. Кожу царапнули ногти, твердые и острые, как зубья граблей, пальцы закостенели после смерти. Рин выдернула топор и услышала тошнотворный звук, похожий на треск рвущейся ткани. Женщина рухнула, перевернулась, вонзила костлявые пальцы в землю и поползла в сторону Колбрена.
– Не могла бы ты прекратить? – Рин обрушила на мертвеца топор во второй раз, затем в третий. Наконец тварь замерла.
Надев кожаные перчатки, Рин принялась обыскивать труп. Ни кошелька, ни ценностей. Она сделала резкий выдох, стараясь не поддаваться гнетущему разочарованию. Расхитительницей могил она не была и с мертвых, за похороны которых ей заплатили, не брала ни гроша. Но этих тварей, наводнивших лес, считала законной добычей. Так или иначе, проклятым мертвецам деньги ни к чему. Нужда в них есть только у живых.
Вот и Рин нуждалась.
Она соберет останки женщины, сложит их в дерюжный[5] мешок и отнесет в деревню, чтобы сжечь. Только в печи кузницы хватит жара, чтобы сжечь кости.
Кроме этого упокоения, предложить незнакомой женщине ей было нечего.
Рин стиснула зубы, волоча мешок к кладбищу. Она накрепко завязала его, чтобы из него ничто не вырвалось. Мышцы горели от напряжения. Несмотря на ночную прохладу, рубашка пропиталась потом.
Мешок дернулся.
– Прекрати, – велела Рин.
Он дернулся еще раз.
Рин опустилась на корточки, потом села на землю возле мешка. Неловко похлопала его жестом, каким могла бы успокаивать младшую сестру.
– Если бы ты осталась в лесу, ничего с тобой не случилось бы. Не хочешь объяснить, почему после смерти тебе вдруг приспичило побродить?
Мешок затих.
Рин сняла перчатки и съела несколько кусков бара брита. Темный валлийский хлеб был сладким от обилия сухофруктов. Он приглушил ощущение тянущей пустоты в желудке. Посмотрев на мешок, Рин вдруг поняла, что ей хочется поделиться хлебом с нежитью. Она запрокинула голову и закрыла глаза.
Вот в чем заключалась сложность работы могильщика в Колбрене.
Ничто, похороненное здесь, не оставалось в земле навсегда.
Глава 2
Глава 2
Эллис любил путешествовать.
Впервые покинув замок Каэр-Аберхен, некоторое время он провел в портовых городах на юге. Он подумывал отправиться на континент на каком-нибудь из узких суденышек, полных свежевыловленного минтая и угрей. Составляя план доков для начальника гавани, он размышлял о том, каким курсом двинется его жизнь. Наслаждался удобной постелью в усадебном доме, вдали от городского шума и суеты, и считал себя умудренным житейским опытом, ведь Каэр-Аберхен остался так далеко позади.
А теперь он стоял на опушке леса совсем один и понимал, как жестоко ошибся.
Ему нравилась перемена мест, но странствия, неизбежно связанные с ней, были сущим кошмаром.
Его палатка обвисла.
Натянутая между двумя деревцами, она должна была выглядеть прочной и теплой, а вместо этого напоминала опавшую буханку хлеба. Нахмурившись, Эллис попытался подтянуть парусину, но под его левой ключицей вспыхнула боль.