Из-за дождя Ульм не мог разглядеть выражения лица наставника.
– Это наверняка не все. Я выписал также тех, у кого были личные отношения – романтического или иного толка – с родственниками и друзьями убитого. Никогда не знаешь, насколько крепко могли перепутаться нити мотивов…
На небе сверкнула молния, на миг озарив всё – тревожно склонившиеся над ними особняки с синими и зелёными оконными стёклами, памятник Аделе Химмельн со строгим и мудрым лицом, сосредоточенный взгляд Олке.
– Кто-то показался вам особенно интересным?
– Может быть, – сказал Олке задумчиво. – И не все, кто сейчас у меня на уме, были связаны с Селли… Во всяком случае, на первый взгляд. Но мне нужно подумать, Гарт. И ты подумаешь со мной вместе. Приходи в отдел как можно раньше. Скажем, к семи. Мы разберём записи, а потом поедем в Верхний город. Нужно допросить ещё кое-кого, и я хочу, чтобы ты присутствовал. Нечего вздыхать. Учись, Гарт. Не придумали способа научиться делу лучше, чем занимаясь им. В половину седьмого я тебя жду.
* * *
Унельм проснулся от негромкого, но настойчивого стука в дверь. На часах было четыре, и он застонал, уткнулся в подушку. Ему снилась Омилия – во сне всё было так легко и просто, кажется, они играли в сут-стук, смеялись, и там были ещё какие-то люди, среди них, кажется, Гасси… А потом в комнату вдруг вошла Сорта, и её ледяной взгляд всё испортил, потому что Ульм вспомнил, что Гасси – мёртв, а Мил – пресветлая наследница кьертанского престола, которая рано или поздно вспомнит обо всех тех пространствах, куда более необъятных и непреодолимых, чем Стужа, что разделяет их.
Он подкрутил тусклый валовый светильник над изголовьем кровати и, накинув рубашку, побрёл к двери. Сонный посыльный отдал ему письмо.
– Срочное из отдела, – мрачно буркнул он. – Распишитесь тут.
Закрыв за ним, Унельм вернулся к кровати, поближе к светильнику – и только теперь заметил тубус, выпавший из почтовой трубы. Должно быть, ночью, пока он спал. Сердце радостно дрогнуло.
«От Марвы Карт» – так всегда подписывалась Ведела, служанка Мил, когда не могла передать очередную весточку от хозяйки лично. Записка из отдела, отданная посреди ночи лично в руки, явно была более срочным делом, и всё же Унельм начал со второго письма.
Омилия предлагала увидеться нынче же вечером, и он почувствовал, как губы сами собой расплываются в глупой улыбке.
Он бы и ради получаса полетел в гостиницу на другом конце города, как на праздник. Но теперь – всего один день, чтобы придумать, чем её удивить, чем порадовать. Дурное чувство, вызванное странным сном, покинуло его окончательно, и Унельм открыл второе письмо – от Олке. Его наставник был, как всегда, лаконичен.
Унельм скатился с кровати, нашарил на стуле заготовленные с вечера рубашку, носки и штаны.
Конечно, Олке ни во что не ставил его личное время, но вряд ли стал бы вытаскивать из постели посреди ночи по пустякам.
Он умылся, провёл мокрой рукой по волосам, почистил зубы и проснулся окончательно. Город за окном тоже пробуждался неохотно – серело предрассветное небо, похожее на снежную взвесь, и снова накрапывал дождь. Погодный контроль столицы мог бы так не частить с дождями.
В готовившемся к закрытию кабаке Ульму удалось разжиться холодным крудлем с рыбой и чаем в бумажном стаканчике. Срочность срочностью, а завтрак никто не отменял – в конце концов, на сытый желудок и голова работает лучше.
Он успел выбросить стаканчик до того, как подойти к Олке.
– Простите, простите, расступитесь, расступитесь… – ему пришлось пробиться через небольшую толпу, собравшуюся на Площади Инженеров, несмотря на ранний час – за разномастными спинами маячила знакомая фигура в старом коричневом пальто.
Пару раз кто-то шипел ему вслед – тогда Унельм, не оборачиваясь, показывал разъём на запястье и карточку отдела. Шипение тут же затихало.
– Гарт. Я ведь написал: «так быстро, как сможешь».
– Да я даже не поел! – сказал Унельм, улыбаясь. – Только вскочил – и сразу к вам…
– Ты у меня доиграешься, Гарт, – беззлобно отозвался Олке. – Между прочим, у тебя крошки на воротнике. Идём.
Унельм последовал за ним – в сторону высокого особняка из тёмного камня, инкрустированного тут и там эвеньевым рогом. Мрачноватое место – даже деревья вокруг были какими-то серыми и пожухлыми, несмотря на журчание садовых фонтанчиков у их корней.
По периметру мрачного особняка оказались расставлены охранители – оружие в руках, сразу над ним – постные лица.
На пороге, попивая кофе, стояли старший охранитель Гельт, всегда напоминавший Ульму средних размеров недоброго медведя, и Вирна – кропарь лет тридцати пяти. Вирна не была членом их отдела, но консультировала и их, и охранителей. Стройная, с копной золотых кудрей и безупречной осанкой, она произвела на Унельма немалое впечатление, когда Олке впервые представил их друг другу.
Завидев Ульма, она ослепительно улыбнулась – а вот Гельт явно не обрадовался.
– Что он здесь делает? – буркнул он, обращаясь к Олке.
– И вам доброе утро, – вставил Унельм, улыбаясь Вирне.
– Кому утро, а кто со вчера на ногах. Только птенцов для полного счастья мне здесь и недоставало…
– Гарт – мой помощник, – спокойно сказал Олке. – Его работа – быть здесь. Помогать мне – и учиться, чтобы однажды работать самостоятельно. Все готовы?
– Давно готовы, – пробурчал Гельт.
– К счастью, никто ничего не трогал, – сказала Вирна своим певучим голосом. – К охранителям обратились сразу. В комнату никто не заходил… Сразу после того, как увидели, что внутри.
Вслед за Гельтом, Вирной и Олке Унельм зашёл в прохладную прихожую с потолком высоким, как в храме Души. Свет почти не проникал сквозь плотные зелёные стёкла, но валовые светильники были приглушены.
– Хозяева были за городом, но уже едут сюда, – сказала Вирна, проходя вперёд. – Прислугу мы выставили. Так что мы здесь одни. Пока не было никого, кроме фототиписта. Нам сюда.
Это Унельм и так уже понял – по тяжёлому, сладковатому запаху. Он задышал ртом.
– Что, голова закружилась? – спросил ехидно Гельт, но Унельм удержался от ответной шпильки.
– Нет, я в порядке.
Вирна открыла двустворчатую дверь, ведущую в просторную комнату со сводчатым потолком.
– Господин Аллеми – очень набожный человек.
«Оно и видно», – подумал Ульм. Там, где в большинстве богатых особняков располагалась гостиная, здесь соорудили настоящий маленький храм. Изображения Мира и Души, Снежной девы и её слуг, свечи, плавающие в чашах, курящиеся по углам благовония, гонг у стены…
А под гонгом Унельм увидел то, из-за чего они пришли.
Крови было много – так много, что невозможно было поверить, что вся она вылилась из одного человеческого тела.
Унельму ужасно хотелось отвернуться, но он чувствовал на себе взгляд Гельта – и смотрел, пока не заслезились глаза.
Убитому было, должно быть, лет двадцать пять, но искажённое страданием лицо казалось постаревшим. Ульм заметил седину в почерневших от крови волосах – и содрогнулся при мысли о том, что при жизни никакой седины, может, и не было.
Тёмно-зелёный камзол в пятнах крови; один рукав оторван. Почерневший язык вывалился изо рта, на губах – кровь. Белый кружевной платок затянут вокруг шеи, как удавка.
В правой глазнице зловещей насмешкой торчал глаз орма, горевший жёлтым огнём. Вырванный глаз – странно-маленький по сравнению с ормовым, с голубой радужкой, лежал рядом на ковре.
Запах здесь был сильным, и никаким благовониям его было не заглушить.
Унельм порадовался, что не успел позавтракать плотнее.
Вирна осторожно опустилась рядом с телом на одно колено, сняла с плеча сумку с инструментами, натянула перчатки. В её глазах был интерес – и только.
– Итак, у нас маньяк, – сказал Олке, наблюдая за тем, как её руки порхают над трупом. – Ожидаемо – хотя я надеялся, что ошибаюсь.
Вирна надела очки из синего стекла, достала мешочек костной пыли, принялась с помощью кисточки тонким слоем наносить её на лицо и руки юноши:
– Не будем делать преждевременных выводов. Это мог быть подражатель. С гибели Селли прошло не так много времени. Кто-то мог воспользоваться ситуацией, чтобы решить свои задачи.
– Колотые раны, как и у Селли, – сказал Унельм, с радостью отметив, что ему удалось произнести это без дрожи в голосе. – И глаз… Неужели в Химмельборге может оказаться двое убийц, которые провернули бы такое?
– В Химмельборге возможно всё. – Олке нетерпеливо подался вперёд. – Вирна?
– Это был один человек, как и в прошлый раз. Отпечатков пальцев пока не вижу… Но это мерцание одного. Видимо, в кожаных перчатках, но мне потребуется сделать более серьёзный анализ. Уже дома… В смысле, в лаборатории. Раны… Колото-резаные, нанесены лезвием… Скорее всего, небольшой нож – две, может, три ладони. Сталь.
Её руки продолжали порхать над телом, время от времени извлекая новые склянки и пузырьки. Зелёная жидкость змейкой скользнула по полу, погрузилась, не смешиваясь, в лужу крови. Белый порошок, как снежное крошево, парил в воздухе – и оседал на бесстрастном каменном лице статуи Души.