Я уснула, едва юркнув под одеяло: слишком устала за день, не физически, но душевно. Даже не успела толком задуматься, как так вышло, что эта чужая, по сути, женщина стала мне небезразлична.

Разбудили меня шаги в комнате. Испугаться я не успела.

— Спи-спи, — шепнул Виктор. — Не хотел тебя будить. Сейчас уйду.

— Не уходи. — Я поймала его за руку.

Муж наклонился ко мне. В лунном свете, падавшем в окно, его лицо казалось непривычно мягким. Он коснулся моей щеки — так легко и бережно, словно боялся, что я исчезну от неловкого прикосновения.

Поцелуй оказался неожиданно нежным, почти целомудренным — совсем не похожим на те страстные, требовательные, которые я уже знала. От этой непривычной нежности перехватило дыхание, защемило что-то в груди. Внутри разливалось тепло — не обжигающее желание, а что-то более глубокое, нежное.

Я потянулась к шнуровке его рубашки, но он перехватил мои руки, поцеловал кончики пальцев.

— Позволь мне, — выдохнул он мне в губы.

Обычно нетерпеливый, сейчас он не спешил, словно хотел растянуть каждое мгновение. Его руки скользили по моему телу, губы касались моих плеч, ключиц, спускались ниже, и я выгибалась навстречу, не в силах сдержать дрожь.

Эта кровать, рассчитанная на одного гостя, оказалась непозволительно узкой — локоть то и дело соскакивал с края, одеяло путалось, простыня сбивалась, и нам приходилось прижиматься друг к другу все теснее. Впрочем, может, дело было вовсе не в размерах постели — просто невозможно было оставить между нами хоть полсантиметра пространства. И все же Виктор не спешил, заставляя меня изнывать от желания, дразня неторопливыми, почти невесомыми прикосновениями.

И когда он оказался во мне, каждое его движение было наполнено не привычной жадной страстью, но той пронзительной нежностью, для которой никогда не хватает слов. Может, именно поэтому все ощущалось острее обычного — я словно заново узнавала его тело, казалось бы, такое знакомое. Я металась под ним, цепляясь за его плечи, кусая губы, и муж не накрыл их своими, заглушая стоны, пока наслаждение не накрыло нас.

На этой кровати по-прежнему не хватало места для двоих, но, кажется, нам обоим было все равно. Виктор обнял меня, прижимая к себе, зарылся лицом в мои волосы. Я прильнула щекой к его коже, все еще разгоряченной, слушая, как замедляется, успокаиваясь, его сердце.

— Я хочу остаться, — шепнул он.

Мне тоже не хотелось размыкать объятия, но я все же спросила:

— Тебе не будет тесно?

— Нет. — Он снова коснулся губами моих губ.

Глава 23

Глава 23

Утром Виктор, как всегда, отправился покататься верхом— он называл это моционом. Княгиня тоже решила подышать свежим воздухом.

— Не знаю, твои ли это травы, легкий ужин или вечерняя прогулка, но сегодня я спала как младенец, ни разу не проснувшись, — сказала она, держась за руку своей горничной. — Сегодня я хочу посмотреть на солнце своими глазами, а не через стекло.

— Проводить вас? — спросила я.

— Ты и без того много для меня сделала, — улыбнулась она. — Занимайся спокойно своими делами.

Однако дел-то у меня особых и не было. Прасковья, когда я предложила ей помощь, отказалась, на кухне уже священнодействовал Жан, и запахи там стояли такие, что у меня живот подвело. Напрашиваться ему в помощницы — только мешать, потому все, что мне оставалось, — переворошить почки и кору да удостовериться, что горшок с будущей мазью спокойно томится в одной из духовок.

Взяв корзинку с вязанием, я вернулась в гостиную. Мотя, как и положено коту, закрутился у меня под ногами.

— Не споткнулась хозяйка о кота — день зря прошел? — улыбнулась я, останавливаясь в дверях.

Наклонилась его погладить. Кот довольно потерся о мою ладонь, подставляя то подбородок, то уши по очереди. Наконец он счел мой хозяйский долг исполненным и зашагал в гостиную с таким важным видом, будто демонстрировал мне ее. Удивительно, что он совершенно не боялся чужого дома, не пытался спрятаться где-нибудь в тихом углу, чтобы оттуда начать осторожно обследовать пространство. Словно всегда тут жил.

По-весеннему яркое солнце заливало комнату, играя бликами на полироли тафель-клавира, занимавшего почетное место в центре гостиной, как и в городском доме Виктора. Но здесь на крышке не было нот, и на секунду мне показалось, что старый инструмент скучает без тепла человеческих рук, касающихся его клавиш.

Я мотнула головой, отгоняя наваждение. Двинулась к креслу, в котором провела за вязанием вчерашний вечер. Мотя с топотом вспрыгнул на тафель-клавир.

— Полагаешь, горничной мало возни с пылью, нужно добавить ей шерсти? — хихикнула я.

Мотя фыркнул. Спрыгнул на пол, подскакав ко мне, легонько тяпнул когтями лодыжку и снова взлетел на инструмент, топая, будто стадо слонов. Замер, внимательно на меня глядя.

— Думаешь? — засомневалась я.

В самом деле, когда-то давно я училась музыке. И, пусть в той жизни я не садилась за клавиши лет сорок, в этом мире моя предшественница слыла хорошей исполнительницей, даже в своем кругу, где музицировать учили всех с самого детства. Я ведь и за спицы не бралась лет десять, а в этом мире они легли мне в руки как родные. И письмо, и чтение… Может, и тут я зря боюсь?

Мотя мрякнул, перескочил с крышки клавиатуры, словно освобождая ее для меня, приглашая. Я подняла крышку. Пожелтевшая от времени кость, эбеновое дерево. Пальцы дрогнули от желания коснуться клавиш, и я не удержалась. До, ре, ми… Звуки оказались чистыми: несмотря на то, что на этом тафель-клавире не играли, за ним по-прежнему тщательно ухаживали.

Я выдвинула из-под инструмента табурет, уселась, расправив юбки. Руки сами легли на клавиши — и полились звуки. Я не узнавала мелодию, но пальцы словно жили собственной жизнью, порхая над клавиатурой. Должно быть, что-то из репертуара Настеньки — что-то воздушное, легкое, как весенний ветерок, играющий занавесками.

Сквозняк пробежал по лодыжкам, но я не стала оглядываться, боясь спугнуть момент. Музыка лилась, как вода из родника, и я уже не пыталась понять, откуда знаю ее. Просто отдалась ей — как недавно отдавалась рукам мужа.

Когда последний аккорд растаял в воздухе, за спиной раздались аплодисменты. Я обернулась. Виктор стоял, прислонившись к дверному косяку, и улыбался.

— Ты зря опасалась, что разучилась играть после болезни.

— Наверное. — Я растерянно улыбнулась ему в ответ. — Но я очень странно себя чувствую. Руки помнят, а голова… Я даже не знаю, что это было.

— «Элегия». — Муж подошел ближе, опустил ладони мне на плечи. Я не удержалась — потерлась затылком о его живот. — Сыграешь еще?

Я посмотрела на свои руки, все еще лежащие на клавишах.

— Чувствую себя той сороконожкой, которая запуталась в ногах, задумавшись, как она ходит.

— Ну так не думай. — Он ободряюще сжал мои плечи. — Просто сыграй. Хоть гамму. Мне не хватало твоей музыки.

Я снова заглянула ему в лицо, едва не вывернув шею.

— Ты выглядишь… счастливым.

Он скользнул пальцами по моей шее, пробуждая мурашки.

— Я действительно счастлив. И ты будто светишься. Глядя на тебя такую, я начинаю верить в чудеса.

— Я тоже, — шепнула я.

В конце концов, что, если не чудо, привело меня в этот мир?

— Сыграй, пожалуйста, — снова попросил муж.

Я закрыла глаза, позволяя рукам делать то, что они помнят. Новая мелодия полилась из-под пальцев — более светлая, живая. Я не знала ее названия, но чувствовала, как она отражает то, что происходит сейчас между нами: нежность, близость, то самое чудо, в которое мы оба начали верить. Виктор слушал, не убирая рук с моих плеч, и его тепло словно вплеталось в музыку, делая ее полнее, ярче. Когда я закончила играть, он наклонился и коснулся губами моей шеи — так легко, что я едва не приняла это за случайное прикосновение ветерка. Потянулась, взъерошила ему волосы.

— Егор Дмитриевич с самого утра отправил работников в твое имение. Не хочешь проверить, как там дела? — сказал он, выпрямляясь.

Я вопросительно посмотрела на него. Муж погладил меня по щеке.

— Погода чудесная. Солнышко и ни ветерка. Самое время для верховой прогулки.

— Но я не взяла штаны… — растерялась я.

— Какие штаны? — Виктор озадаченно посмотрел на меня. — Зачем? Только не говори, что ты снова собралась…

Он осекся, и я вслед за ним тоже услышала шаги. Похоже, свекровь шла в гостиную, и потому тему штанов стоило отложить, чтобы не шокировать ее, как с вальсом.

— Вряд ли у меня получится взобраться в седло вот в этом. — Я расправила на коленях юбку.

Помнится, портниха навязала мне пошив костюма для верховой езды, но я торопила сшить «неприличные» платья с шароварами для работы в саду, а все остальное — бальные платья, платья для прогулок и тот самый костюм попросила дошить после них и отправить ко мне в поместье с оказией. Кто ж знал, что мне придется ездить верхом? У Настеньки наверняка было что-то подходящее к случаю, но Марья, собирая меня в город, ничего не упомянула о конных прогулках и охоте. А те платья, что лежали у меня в сундуке, вряд ли годились. Разве что взять костюмчик с шароварами. Если надеть поверх теплый укороченный жакет… Впрочем, нет, юбка там хоть и коротковата по местным меркам, довольно узкая, чтобы не цеплялась за кусты. Даже если я решусь ужаснуть свекровь таким неприличным нарядом, взгромоздиться в нем в седло вряд ли выйдет.