Я хихикнула, ткнувшись лбом в его плечо. Честно говоря, я не отказалась бы, чтобы господь воздал по заслугам и господину Зарецкому, но, кажется, тут придется брать дело в свои руки.

Не стану думать об этом. Не до того пока.

Муж отстранился.

— А еще я соберу дворянский совет. Соседи должны знать, и, может быть, мы действительно не позволим мору выйти за пределы Комаринского уезда.

— Он уже вышел, — негромко напомнила я. — Болезнь идет с порта Понизовья. Поэтому я и попросила тебя написать влиятельным знакомым. Но ты прав насчет совета. Мы должны действовать сообща, иначе все бесполезно.

— Значит, постараемся не позволить холере разгуляться у нас, — все так же уверенно сказал муж. — Я сейчас же пошлю к Крашенинникову, пусть отправит охлоренной извести, чтобы на всех хватило. И предупрежу матушку, конечно. Соню. Остальных сестер, хоть они и далеко сейчас: нужно время подготовиться. Еще… Господа могут приказывать, но как заставить крестьян подчиниться?

— Я подготовлю понятные объяснения, чтобы можно было рассказать старостам, а те уж пусть сами строят своих людей.

— Строят? — переспросил муж.

— Во фрунт, — хихикнула я.

Муж тоже рассмеялся.

— Я могу занять кабинет твоего батюшки? — сказал он, когда мы перестали веселиться.

Странное дело, я прекрасно понимала всю серьезность ситуации, но сейчас совершенно не боялась. Вместе мы справимся. Должны справиться.

— Конечно. И пошли в Дубровку за своими вещами.

— Вместе с инструкцией для Прасковьи и Емельяна, — кивнул он.

Дворянский совет собрался через три дня. За это время в моей усадьбе больных не появилось. Из работников расчета попросили примерно треть: взрослые стремились домой, к семьям. Подростки остались почти все, кто-то даже против воли родителей. «Мы от барыни ничего кроме добра не видели, авось и тут поможет», — так говорили те, кто решил не уходить. Я надеялась, что удастся сберечь хотя бы молодежь, — но не забывала готовиться к худшему развитию событий.

Вести из деревни были нерадостные: больных становилось все больше, слег староста. Об этом я узнала из письма, переданного солдатом. Впрочем, пока рано было делать выводы об эффективности принятых Стрельцовым мер: инкубационный период у холеры — пять дней. К тому же подчинялись крестьяне нехотя, несмотря на все объяснения, а когда исправник велел залить раствором хлорки все колодцы, народ едва не взбунтовался, подумав, будто колодцы хотят отравить. Спас положение — возможно, и сам того не желая — мужик, которого я выставила из усадьбы за попытку умыкнуть «клад». Когда он сказал, что, поди, барыня исправника научила, та тоже какую-то вонючую гадость в колодец кидала, люди решили, что барыня «зря народ забижать не будет». Почти в каждой семье нашелся ближний или дальний родственник или какой знакомец, работавший у меня.

Иван Михайлович тоже отправил мне письмо — с благодарностью. Он, конечно, не стал верить мне сразу, а в лучших научных традициях на половине пациентов попробовал кровопускание, пиявок и морфин, которые рекомендовали иностранные медицинские журналы, а на второй половине — методы, позволяющие хоть как-то восстановить потерю жидкости. Разница была слишком явной, хватило и пары дней, чтобы понять. «Будь вы мужчиной, я счел бы за честь иметь вас среди коллег», — писал доктор, и я изрядно повеселилась над этой фразой.

Больше поводов для веселья у меня не было. Особенно когда слово на обсуждении взял доктор Зарецкий.

Глава 43

Глава 43

Виктор признался, что, будь его воля, Зарецкого бы и близко не подпустили к дворянскому совету. Но не пригласить его было нельзя. Не только как уездного доктора — чиновника двенадцатого класса, а и как потомственного дворянина и владельца имения, на территории которого стояли деревни, где жило в общей сложности не меньше сотни «душ». Мужского пола. Справное хозяйство по местным мерками неважно, что его владелец купил эту землю относительно недавно, а не унаследовал. Зато меня саму еще пару месяцев назад не пригласили бы на совет как не прошедшую имущественный ценз. Дело меняли подаренные мне Виктором земли с вернувшейся Ольховкой и еще парой совсем маленьких деревень.

— При всем уважении к его сиятельству… — Доктор отвесил короткий полупоклон в сторону Виктора. — Не могу согласиться с его идеями. Кто бы ни надоумил его, — выразительный взгляд в мою сторону, — иначе как безумием и вредительством его предложения я назвать не могу.

Интересно, чего он так на меня взъелся? В самом ли деле оскорбился из-за найденного «клада», который уже считал своим? Или тут что-то другое, более личное? Первое, что приходило в голову, — месть отвергнутого мужчины, если Настенька покрутила перед ним хвостом, как перед Зайковым, да и отшила. Но как-то это… мелочно, что ли. Наверное, проблема все же в чем-то еще.

Впрочем, какое мне дело до его мотивов? Лисица, пролезшая в курятник, ни в чем не виновата — она просто хочет есть, но ни курам, ни хозяевам от этого не легче.

— Сенокос в разгаре, скоро начнется жатва, — продолжал доктор. — А сиятельный князь предлагает запереть работников по домам.

— Да, работник, который только успевает поворачиваться к выгребной яме то задницей, то головой, много накосит и сожнет, — усмехнулась генеральша.

Мужчины подавили смешки, дамы зарделись, закрывая лица платочками.

— Особенно усердно он станет работать после того, как переедет на кладбище вместе со всей семьей, — добавил Денис Владимирович, муж Оленьки.

Вот уж от кого я не ожидала поддержки. Я оглядела собравшихся: кто-то кивнул, кто-то нахмурился, кто-то ухмыльнулся, явно не веря в серьезность проблемы.

— Как будто в первый раз крестьян одолевает понос, — фыркнул молодой хлыщ.

На щеке у него темнели следы заживших кошачьих царапин. Имени хлыща я не помнила — он не явился ко мне с официальным визитом, а, «заблудившись», попытался поцеловать «прелестную селянку». Тыльная сторона тяпки, прилетевшая ему по лбу, слегка остудила его пыл, а там и Мотя подоспел.

— Прошу вас выбирать выражения, здесь дамы, — упрекнул его Зарецкий. — К сожалению, дело действительно серьезное, и я понимаю беспокойство князя Северского. Я бы согласился с ним, если бы предложенные меры могли хоть как-то изменить ситуацию. Но всем известно, что болезнь происходит от вдыхания воздуха, распространяемого больными или умершими…

— Не вижу противоречия, — пожал плечами Виктор. — Даже если принять за истину вашу теорию — ничем не подтвержденную, кстати — если больные и все, кто с ними контактировал, будут сидеть по домам, то и воздух распространяться не будет.

— Как будто сидение по домам остановит ветер, — проворчала носатая старуха.

Из всех присутствовавших на совете ее одну я ни разу не видела. Судя по фасону и состоянию ее наряда, старая дама была то ли чрезмерно экономна, то ли почти полностью разорена — и в том, и в другом случае по гостям не разъезжают и у себя не принимают.

— Что значит «мою теорию»! — взвился Зарецкий. — Она поддерживается всеми специалистами мира!

— Не всеми. Как минимум ваш коллега Иван Михайлович и его преемник в Больших Комарах склоняются к теории заражения воды выделениями больных, — вмешалась старшая княгиня Северская. Не таким уж маленьким оказалось Сиреневое, раз она присутствовала здесь. — Я не поленилась написать ему и спросить совета.

— Матвей Яковлевич, преемник Ивана Михайловича, прославился своим эксцентричным подходом к больным. И то, что Иван Михайлович рекомендовал его Большим Комарам вместо себя… — Зарецкий покачал головой. — Профессиональная этика сковывает мой язык. Однако данелагские специалисты, в чьих колониях холера свирепствует не первый год, утверждают, что меры предупреждения довольно просты. Не ходить босиком.

Марья Алексеевна снова хмыкнула.

— У простого мужика пять пар туфель, как у барина, а босиком летом он ходит, только чтобы ноги проветрить.

Доктор недовольно зыркнул на нее, продолжил, будто ничего не услышав:

— Согревать живот шерстяным сукном на голое тело…

— В такую жару, как сейчас, особенно полезно, — не унималась генеральша.

— И, если необходимо прикасаться к больному, смазывать руки деревянным или коровьим маслом.

— Не понимаю, — подобрался Денис Владимирович. — Только что вы утверждали, что карантин не остановит миазмы, а теперь уверяете нас, что обычного масла может быть достаточно?

— Мой опыт…

— Не помог вам отличить ножевые ранения от следов кошачьих когтей, — мило улыбнулась я.

Доктор побагровел.

— Анастасия Павловна, только уважение к вашему супругу…

— Вот проявите его и дальше. — Виктор хлопнул ладонями по столу. — Повторюсь: если больные будут помещены в отдельную избу, а все, кто с ними общался и жил, не будут покидать своих домов, никакие миазмы — в которые я не верю — не распространятся. И ветер останавливать тоже не придется.

— К тому же у охлоренной извести, которой предлагается обрабатывать помещения и нечистоты больных, такие испарения, что никакого окуривания от миазмов — даже если они и существуют — не понадобится, — добавила моя свекровь.

— А кто покроет убытки? — возмутился расцарапанный хлыщ.

— Убытки, — кивнул Виктор. — Что ж, давайте посчитаем. От момента заражения холерой до первых проявлений болезни проходит пять дней — так говорят данелагские врачи. Положим, всех выявленных заболевших мы помещаем в отдельную избу. Больные, естественно, не могут работать до выздоровления. В другую избу поселяем тех, кто общался с больными, но еще здоров. Члены семьи и соседи — однозначно, хотя в Ольховке Стрельцов запретил всем жителям покидать дворы, а воду им приносят солдаты. Пусть так продолжается десять дней после выявления последнего кто общался с больными.