— Что там, касаточка? — окликнула меня из коридора Марья. — Что за чужие по двору ходят?

Я объяснила ей, что к чему. Она покачала головой.

— Зря ты со мной не посоветовалась, Настенька, прежде чем их нанимать. Чужие они отходники, не из местных. Никто их тут не знает, и они тут никого не знают. Между собой-то у них все строго и по-честному, а попадется кто чужой — обдерут как липку.

— Хочешь сказать, отруб за яму в четырнадцать вершков в глубину — дорого? — нахмурилась я.

— Недешево, но и не грабеж, — неохотно признала Марья. — Однако все равно, приглядывай за ними. Как бы не стащили курицу али еще чего.

Значит, придется приглядывать. Я шагнула к двери, но кот опять принялся когтить покрывало.

Я наконец сообразила: под периной лежал ящик с пистолетами. Все это время я прилежно заряжала их на ночь, оставляя на полу у изголовья кровати, и разряжала поутру. В последнее время, поступая так, я чувствовала себя дура-дурой: домовой не давал о себе знать, и я уже не была уверена, что тот, первый, визит мне не приснился на новом месте.

— Думаешь? — засомневалась я.

Кот мявкнул и с удвоенной силой продолжил драть ни в чем не повинное покрывало. Шуганув Мотю, я зарядила пистолет. Жаль, кобура к нему предусмотрена не была. Подумав, я свернула из платка широкий кушак и, обмотав им талию, засунула за него оружие. Снова почувствовала себя дурой, но Мотя меня пока ни разу не подводил, и, прикрыв это безобразие тулупом, я отправилась следить за работниками.

29.1

29.1

В теплице воровать было нечего, разве что печь разобрать по камушку и унести, так что я устроилась на лавке во дворе, старательно притворяясь, будто за вязанием наслаждаюсь свежим воздухом.

Ни с воздухом — я бы с гораздо большим удовольствием наслаждалась им, работая в саду, — ни с вязанием дело не ладилось. Сама виновата: поленилась возиться с образцом, решив, что нитки плюс-минус такие же, как предыдущие. Не учла, что прядение-то ручное, значит и нитки не стандартизированы. Теперь тапочек получался размера этак сорок второго.

Ладно, мысленно махнула я рукой. Не все же делом заниматься, иногда можно и в свое удовольствие повязать. Будут тапочки арт-объектом — стоять в коридоре и поднимать настроение ярким розовым цветом.

И все же чувствовала я себя дура дурой. Мужики прилежно работали, не изображая перекуры. Несколько раз выбегали туда-сюда, заглядывали за теплицу. Я их не провожала: и так понятно зачем. Пока они копали, я успела пообедать: Марья позвала меня, обещав выйти и приглядеть за чужими. На мой вопрос, не полагается ли кормить работников, заверила, что незачем, если сразу не договорились — да у них наверняка и свое есть. Дуня, закончив с хлевом, отправилась в сад раскидывать снег, а я продолжала вязать розовые тапочки.

— Готово, хозяйка, — окликнул меня наконец тот, что был у них за старшего, крепкий мужик лет тридцати пяти. — Принимай работу.

Я зашла вслед за ним в теплицу. Все было сделано, как и договаривались. Яма, вдоль одной из стен небольшая тропинка, чтобы можно было подобраться к грядке с обеих сторон, отвал земли по другую сторону и перекопанный на глубину лопаты остальной участок теплицы.

Все, да не все.

— Яма — как просила, спасибо. Только мы еще договаривались навоз из навозника в яму переложить.

Главный не ответил сразу. Оглядел меня сверху вниз, будто к добыче примеривался. Я не стала отводить глаз, хотя внутри что-то противно задрожало. Пауза затягивалась.

— Грязная работа-то, — сказал он наконец. — И тяжелая. Добавить бы надо.

— Мы с самого начала оговорили объем работы. И вы сами назначили цену. Отруб на всех. Заканчивайте, и я расплачусь.

— Неправда твоя, хозяюшка, мы договаривались только яму вырыть, а про навоз ни слова сказано не было, — ухмыльнулся мужик. — Нас тут пятеро, все слышали.

Я мысленно выругалась. Пятеро, да. И все будут твердить, будто это я, перед тем как расплатиться, решила добавить мужикам лишней работы.

— Да и за то, что уже сработали, накинуть бы надо, барыня, — продолжал улыбаться он. — Поначалу-то казалось, что делать вроде нечего, а земля, гляди, какая тяжелая — глина сплошная.

Я снова посмотрела на отвал земли вдоль грядки. На глинистую она и близко не походила. Вполне приличный чернозем. Видно было, что за теплицей многие годы старательно ухаживали, облагораживая и удобряя почву.

— Да и промерзла она, долбить пришлось, а с виду-то и не скажешь, — не унимался мужик.

И это точно вранье. Я сама в сарае, тоже неотапливаемом, землю копала, когда доставала известь. А в теплице большие окна пропускали свет исправно. Да, она прогревалась не до такой степени, чтобы можно было высаживать рассаду уже сейчас, но и промерзнуть не могла.

Я вдохнула. Медленно выдохнула.

— Мы договаривались вырыть яму и заполнить навозом из навозника, и за это отруб на всех, — повторила я ровным голосом.

Глупо, наверное, было пытаться взывать к здравому смыслу. Разве мало мне попадалось подобных в нашем мире? Банковских работников, продавцов, менеджеров, живущих по принципу «не обманешь клиента — не проживешь». Но если в своем мире я могла фыркнуть и предложить обращаться в суд, то как поступить здесь?

— Я заплачу, как договаривались, за ту работу, которую мы обговаривали.

— Ой, неласкова ты, хозяюшка, — с приторной улыбкой протянул главный. Глянул поверх моего плеча.

Не оборачиваясь, каким-то шестым чувством я поняла, что двое придвинулись мне за спину, а третий встал у двери, перекрывая ее. Пожалуй, права была Марья, когда предупреждала не связываться с чужими. Между собой-то они честные, и в своей деревне всем миром укорот дадут, если что. А вот незнакомую юную барыньку можно и припугнуть, чтобы побольше денег вытрясти. Ищи потом ветра в поле.

— Разве можно над простыми людьми глумиться?

Я приподняла бровь, внимательно на него глядя. Не подействовало.

— Оно, конечно, понятно: тяжело, когда из всей дворни только девка да бабка, — продолжал главарь. — Да только не повод это обманывать. Боженька-то все видит. Не ровен час, уголек из печки выскочит. Дело-то такое, чуть не догляди — и полыхнет, поминай как звали.

Так… Это уже не припугнуть, а настоящий шантаж.

— За такую работу по десяток отрубов на каждого по справедливости будет.

Десять отрубов на каждого — это почти все деньги, что у меня есть. Но даже если я об этом скажу — не поможет. Поняли, значит, что мужчин в усадьбе нет, и решили, что можно не стесняться. Зря я с Марьей не посоветовалась прежде чем соглашаться!

— У меня нет с собой столько денег, — сказала я, изо всех сил стараясь выглядеть спокойной.

Оглянулась. Двое, что подступали со спины, стояли уже совсем рядом и ухмылялись.

— Так ты в дом-то сходи, мы не торопимся. А ежели серебра не хватит, можем и ассигнациями взять. За хорошую работу и платить хорошо надо. Ребята вон проводят, чтобы ты, барыня, по дороге не споткнулась да не заблудилась где.

29.2

29.2

Тот, что был ближе ко мне, протянул руку, пытаясь взять меня за локоть.

Время замедлилось. В два прыжка я сиганула в канаву, выскочила по другую сторону, прижалась спиной к стене. Выхватив пистолет, направила на главаря.

— Жадность еще никого до добра не доводила. Ни змейки не получите. Убирайтесь!

Голос звенел от злости, но мужикам, кажется, почудились в нем слезы, потому что они разухмылялись еще пуще.

— Ой, барынька, какие опасные штуки ты за пазухой таскаешь! — Главный шагнул к краю канавы. Он не торопился: бежать мне было некуда. — Не пугай, мы тут не таким пуганные. Пистоль-то еще зарядить уметь надо, бабе это не по разуму.

— Правда? — поинтересовалась я, снимая курок с предохранительного положения.

Внутри что-то противно дрожало. Если здравый смысл не возобладает, придется все же стрелять. Нет, мне не было страшно нажать на спуск: ненависть к таким, считающим, что сила дает право на вседозволенность, перевешивала жалость. Вот только заряд-то один! Надо было мне послушаться кота — ясновидящий он, что ли! — и взять оба пистолета.

В дверь сунулся Мотя. Проскользнул мимо ног того, кто караулил у выхода, черной молнией долетел до главаря. Тот завопил, схватившись за причинное место, но кот уже добрался выше, от души полоснул когтями наглую рожу.

Тот, кто оказался ближе всех, рванулся ко мне через выкопанную яму, видимо, надеясь, что я не замечу, отвлекшись на главаря. Я развернулась к нему и выстрелила. Отдача толкнула в руку, вскидывая дуло. От грохота заложило уши, завоняло пороховой гарью.

— Убила! — завыл мужик, схватившись за плечо. — Насмерть убила, погань!

Я мысленно выдохнула: все же вешать себе на совесть труп не хотелось. Повезло. Или не повезло, потому что труп охладил бы пыл оставшихся, а так трое, что пока были невредимы, вцепились в лопаты и бросились на меня. Главарю было не до того: он пытался дотянуться до кота, что устроился у него на холке, увлеченно нарезая скальп на ленточки. Кот был проворнее.

Кочерга, что стояла у печи, сама прыгнула ко мне в руку. Я взмахнула ей — голубое сияние слетело, собравшись в подобие шаровой молнии. Наконец я поняла, как пользоваться магией — вытащить оттуда, где скручивалась в тугой узел замешанная со страхом злость, силу, позволить ей стечь по руке.

Голубой электрический шар бабахнул, расшвыривая мужиков. Тот, что был ближе, схватился за руку, вопя. У его ног валялась лопата с обугленным черенком. Второй сполз по двери, тряся головой. Тот, что караулил выход, первым понял, что дело плохо. Подхватил пострадавшего под мышки, потянул кверху, то ли помогая встать, то ли освобождая себе путь.