Я посмотрела на свою ладонь — она действительно слегка распухла и заметно покраснела. Мой организм плохо реагировал на раны и грязь, почти всё вызывало аллергическую реакцию.

На лице дочери барона Марлоу отразились брезгливость и страх.

— Я упала. Как ты знаешь, Ари, мой организм плохо переносит внешние раздражители.

Ариадна покраснела от гнева — я впервые назвала её коротким именем. Это считалось крайне неприличным в присутствии малознакомых гостей и было приемлемо только среди близких друзей.

А Фирруза д'Арлейн бросила на меня ещё один подозрительный взгляд, в котором на этот раз примешивалась ярость.

Проклятье.

Сдерживаться.

Изображать пассивность.

Скрывать свои намерения.

— Думаю, мне будет лучше пойти, — по-простецки бросила я, надеясь, что это успокоит подозрения свекрови.

Её взгляд не отрывался от меня, но между узких, почти круглых бровей залегла тонкая морщинка — она начала сомневаться в том, что видела раньше.

— Конечно, Тали. Ты можешь идти, — с величественным кивком, словно общаясь со служанкой, она позволила мне удалиться.

Перед тем как уйти, я последний раз оглядела тёплую гостиную. Эта часть дома была построена из камня. В камине весело потрескивали поленья, на стенах висели гобелены и драпировки, создавая уют, а деревянный пол был чистым, хоть и холодным.

Впрочем, могло быть и хуже — в бедных домах полы обычно земляные.

В комнате царила дружелюбная атмосфера. Барон Марлоу обсуждал что-то с Фиррузой д’Арлейн, а трое молодых разговаривали между собой. Ариадна старалась сидеть прямо, выпячивая свою немаленькую грудь, словно желая привлечь внимание, она часто поправляла волосы, перебрасывая толстую тёмную косу с одного плеча на другое. Все гости сидели на удобной мебели с подушками и шкурами.

Барон Марлоу выделялся. Его одежда была украшена цепью, пересекающей грудь по диагонали, на которой висели три красные утяжеленные ленты — почетный знак того, что в добавок к семьям, которые жили на их территории со времён его отца, три новые свободные крестьянские семьи выбрали его своим сюзереном и заботились о значительном независимом хозяйстве. Женщины тоже могли быть сюзеренами, даже если у них был крошечный надел земли — в таком случае, красные ленты вплетались в сложные косы.

Никаких кос с красными лентами у моей свекрови не было, хотя она могла бы заниматься землёй вдовьего надела. Но нет. Она предпочитала оставаться баронессой и цеплялась за поместье, в котором была хозяйкой так долго.

Я вышла из комнаты и сразу почувствовала холод. Зубы сжимались от головной боли, и я думала о том, что даже если бы осталась, это не изменило бы мнение лорда Марлоу обо мне. Новые знания подсказывали, что какой бы дурной я не показала себя сейчас, если бы от меня что-то действительно зависело, он всё равно, скорее всего, продолжил бы со мной общение. И какой бы красивой, чистой и приличной «баронессой» я не была, поняв, что у меня нет никакого влияния, он сразу бы потерял интерес.

Люди ценят тех, кто полезен, и тех, у кого есть власть.

Вернувшись в своё крыло, отделённое от основного каменного здания, я с тоской посмотрела на тонкие деревянные стены. Некоторые из стен были слегка накренившимися, а полы не мылись уже давно. Холодный ночной воздух проникал через щели, и здесь не было ни единого украшения.

Конечно, Кайрос не жил в этом крыле. Но ту часть поместья, где он обитал, заперли, на следующий день после его отъезда, а меня выселили из покоев, положенных баронессе.

— Мы не хотим, чтобы что-то пропало во время отсутствия хозяина, — сказала тогда Марис. — Милорд в курсе, что вы живёте в другом месте, и он поддержал это решение.

Поднявшись в свою комнату, ничем не отличавшуюся от остальных, я позвала Яру.

— Не переживай, я не дам тебя в обиду, — сказала я ей, вспомнив слова Марис.

Буду кричать, бороться, драться, но не позволю обидеть подругу. Не изобьют же они меня?

— Я не смогла добыть тебе еды, Тали. Кухню закрыли, ключи у Марис, и она уже ушла спать, — Яра выглядела по-настоящему расстроенной.

— Не переживай, — сказала я, хотя на самом деле была очень голодна. Для того чтобы знания усвоились правильно, мне нужен был хороший отдых, включая обильное питание.

Но всё, как и всегда, упиралось в одно и то же — у меня не было никакого влияния на тех, кто здесь жил.

— Но я принесла три ведра воды! — Яра явно ждала одобрения, и я горячо поблагодарила её, хотя и поёжилась от одной только мысли о холодной воде. Конечно, никто не станет нагревать её для меня, а о ванне я могла только мечтать.

Ничего. Завтра мы медленно начнём менять нашу жизнь.

Мне нужно отправиться в город, добыть денег, хоть каких-то, своих, — думала я, обтираясь мокрой холодной тряпкой и содрогаясь от холода.

Нужно хотя бы немного улучшить свое положение: найти тёплую шкуру на кровать или, ещё лучше, выбить себе матрас из пуха вместо соломенного мешка. Найти еду, которая не вызовет у меня аллергии.

А потом разработать план собственной свободы и независимости...

С такими мыслями я уснула, а проснулась от громкого грохота — дверь ударилась о стену, и в комнату без стука вошла Марис.

— Хозяйка немедленно желает вас видеть. Она пишет письмо хозяину, — заявила ключница, высоко задрав нос.

Понятно. Видимо, на меня собираются жаловаться.

Глава 2. В ловушке

Глава 2. В ловушке

Пять месяцев назад я, Талира Керьи, бастард графа Икариона Керьи, стала женой барона Кайроса д’Арлейна.

Жизнь на землях отца была не самой легкой, особенно после смерти старой Эспины, которая заботилась обо мне до шести лет. Родившись бастардом со спящей магией, я с самого начала настроила всех против себя. Отец считал, что, несмотря на то, что я родилась позже его наследника, Себастиана, я каким-то образом «отобрала» магию, которая должна была принадлежать ему.

Магия решала не всё, но многое в этом мире. Те, у кого она была, как правило, жили дольше, отличались крепким здоровьем и, конечно, могли пользоваться своими силами. Магия была интуитивной и, в зависимости от дара, позволяла людям чувствовать ложь, опасность, болезни, а некоторые счастливчики даже ощущали ценные металлы под землёй. Однако такие гены давно породнились с королем.

У моего отца, Икариона Керьи, был дар располагать и привлекать. Люди, особенно прекрасный пол, тянулись к нему, хотя и не могли объяснить почему.

На меня его дар тоже действовал.

То, что он отталкивал меня, собственного ребёнка, причиняло особую боль, и в детстве я не понимала, чем отличаюсь от Себастиана.

Мне быстро объяснили.

Бастардам в Ксин'тере было не просто. Институт семьи, поддерживаемый орденом Велирии, был незыблем, и хотя разводы случались, это происходило лишь в тех редких случаях, когда семья долгое время не могла зачать ребёнка.

Бастарды в Ксин'тере были постоянным напоминанием того, что люди предали волю Первородной. Поэтому их сурово карали — им запрещалось получать образование, женщин коротко стригли, а мужчин брили налысо, чтобы все могли сразу их распознать. Родители бастардов тоже подвергались осуждению. Им не позволялось просто отказаться от детей — они были обязаны содержать их до тридцатилетия. Однако, если это происходило в богатых семьях, бастардов часто отправляли жить в самые отдалённые деревни, подальше от посторонних глаз.

В редких случаях бастардов принимали в семью, но это требовало огромных затрат. Нужно было подать прошение в столицу, в главный храм Велирии, в присутствии огромного количества людей, что бросало ещё большую тень на репутацию семьи, открыто демонстрируя неверность одного из супругов. После этого бастарды получали право на образование и возможность отращивать волосы, хотя всегда находились те, кто напоминал им о прошлом. Привязка бастарда к человеку или месту истекала через три года после принятия.

На бастардах редко женились, но были и исключения — например, если у бастарда обнаруживалась магия.

Это происходило крайне редко, потому что магия передавалась старшему наследнику, и маги были очень осторожны, осознавая, что дар открывал многие двери.

Но Себастиан, мой брат, родился без магии. А во мне, родившейся несколько лет спустя, она была, хотя и спала.

Именно из-за этого отец не отослал меня в удаленную деревню, привязав к дому, где каждый меня ненавидел или презирал. Он знал, что рано или поздно кто-то предложит приличную сумму за возможность жениться на мне.

Разумеется, мне никто этого не объяснил. Я росла как ненужная ветошь, общаясь с детьми слуг, помогая им, от скуки, пока те не получали за это наказание. Мои унижения поощрялись семьёй: я видела, как Себастиан награждал тех, кто ставил мне подножки или бросал мои вещи в навоз.

Я особо не давала себя в обиду — как и большинство деревенских детей, я была драчливой и вспыльчивой.

Однажды, когда мне исполнилось восемнадцать, меня вызвали в поместье, где находились портниха и несколько крепких служанок. Без слов, буквально таская меня из одной комнаты в другую, они вымыли меня, а после переодели в самую дорогую одежду, которую я когда-либо видела, и повели в храм Первородной Велирии.

— Что происходит? — без конца спрашивала я, почти не сопротивляясь. Очевидно, меня наряжали не для того, чтобы унизить или побить.