— Вот что мы сделаем, — сказала Софи. — Нарисуешь на листе этого своего солдатика, и я поспрашиваю, не знает ли кто, какого он звания и так далее. Кто-то же должен разбираться в государственной истории. Ну, я так надеюсь. Хотя французов тут раз, два — и обчелся.

— Серьезно? Очень мало?

— Ну, ты, Мадлен, Тьери — он из Гвианы — и, по-моему, Ги из Квебека. Четыре человека. Вот и все.

— А ты?

— А я из Испании. Софья Мурильо — мое настоящее имя, я его немного переделала на французский лад.

— А почему ты уехала из Испании?

— Это очень длинная история. Готова ли ты ее выслушать?

— Ты знаешь обо мне все, а я о тебе практически ничего. И мне хотелось бы узнать о тебе что-нибудь. Если, ты, конечно, не против.

— Тогда слушай. Это случилось пять лет назад. Никого из моей семьи не стало, и Мадрид был для меня адом. Этот город все время упрямо напоминал мне о том, как я одинока, постоянно подкидывая обрывки воспоминаний. Когда я проходила по улицам города, то перед моими глазами появлялись картинки, как мы с мамой ходим за покупками, как папа учит меня, еще совсем маленькую, кататься на велосипеде, как мы все вместе ходим в кино или на воскресные прогулки в парк, как я гуляю под ручку с мальчиком из школы, а спустя несколько лет этот же мальчик делает мне предложение и становится моим мужем. А после появляется картинка окна моего дома, из которого вырываются языки пламени вперемешку с клубами черного дыма. Я тогда вышла во двор, чтобы покурить, а потом мне неожиданно захотелось конфет, словно сам Бог захотел сохранить мне жизнь и увел от греха подальше. Через полчаса я вернулась, а моя семья уже вся сгорела в пожаре. После похорон я не смогла больше жить в Мадриде и поехала куда глядят глаза. Когда в окне поезда я видела, как меняются пейзажи, то в голову ударило воспоминание о книге, в которой рассказывалось о парижских художниках. Оттуда я впервые узнала о том, что такое сквот, и вдруг подумала, почему бы мне не попытать судьбу и не найти прибежище в сквоте. И я его нашла, устроилась на работу в цветочную лавку и стала зарабатывать себе на еду и на краски с холстами. После года жизни в Париже я решила вступить в Союз художников, потом участвовала в выставках, продавала картины и развивала наш сквот. Меня вполне устраивает такая жизнь, искусство помогло мне остаться человеком. Теперь я стараюсь помогать другим людям. Например, случайным прохожим, которые о чем-то грустят, я незаметно поднимаю настроение или, проходя поздно вечером мимо детской больницы, заглядываю в окна и нашептываю спящим детям теплые сны. Наверное, я даже стала другим человеком за это время, потому что раньше я бы ни за что не задумалась, почему грустит другой человек, почему ему плохо, я бы просто обошла его стороной, чтобы его чувства и эмоции не зацепили меня. Правильно ты тогда подумала о том, что неравнодушными люди становятся только потому, что сами сталкиваются с какими-то трудностями и ни за что бы не пожелали даже врагу испытать то, что испытали они. Возможно, эти способности нам даются для того, чтобы мы помогали людям. Наверное, я тоже должна была погибнуть в том пожаре, но вдруг эта сила была дана Богом, и чтобы я еще успела совершить какие-то добрые поступки, он увел меня от дома в тот роковой вечер. Я не знаю. У меня непростые отношения с Богом. Иногда я в него верю, иногда нет. С одной стороны, если не Он увел меня от пожара, то кто? Но с другой стороны, будь Он на самом деле, то позволил бы такому случиться с моей семьей? Или Он решил сохранить жизнь только мне? Но зачем? Чтобы я что-то поняла? Разве Бог бы позволил трем людям умереть в муках, чтобы четвертый понял какие-то важные вещи? Это жестоко. Или Он просто не успел уберечь всех? Вопросов много, и я часто кручу их в своей голове, но найти ответы не могу.

История Софи заставила мое сердце сжаться от боли. Я знаю, что значит потерять всю семью и не понимать, почему в живых остался только ты. И я тоже часто думала о том, за что Бог поступил так со мной и Стефаном. Не уберег бабушку с дедушкой и наших родителей. А потом не уберег и Стефана. Возможно, он на самом деле не может уберечь всех. А возможно, и нет его вовсе. Возможно, все находится только в руках людей, все плохое и хорошее.

— Давай не будем об этом, — произнесла Софи, коснувшись моей руки и тут же забрав горечь, которая возникла от тяжелых мыслей. — Хотела рассказать историю своей жизни, а в итоге пустилась в философские рассуждения.

— Нет, я рада, что ты поделилась со мной своей историей и своими мыслями. С каждой минутой мне начинает казаться все больше и больше, что мы с тобой слишком похожи.

— Родственные души рано или поздно находят друг друга, — изрекла Софи и печально улыбнулась.

Я тоже попыталась улыбнуться. Она права. Рано или поздно родственные души находят друг друга. И мне повезло, что я нашла ее рано, ведь не попади я сюда, то боюсь представить, что бы со мной было на холодных заснеженных улицах.

— Так. — Девушка резко встала на ноги. — Скоро ужин, пошли, покажу тебе наш сквот и кухню.

Мы покинули комнатку и очутились в коридоре с голыми стенами. Я даже не помню, как шла до этой двери, но по дороге на кухню сделала вывод, что проделала до нее довольно большой путь.

— Я единственная живу одна. Точнее, жила. Теперь я буду делить это маленькое подсобное помещение с тобой. Все остальные живут в залах, где раньше были мебельные отделы, и живут по три-четыре человека. Кое-что тут мы переделывали, конечно, чтобы было возможно нормально жить — где-то сделали двери, а где-то даже возвели стены. Самый большой отдел приспособили под общую комнату, она же кухня.

Кухня не имела дверей за исключением главного входа, через который я сюда и вошла. Огромные витринные окна во всю стену были наполовину заклеены большим рисунком терновых веток с мелкой листвой и синими бусинами ягод. Наверное, с улицы это выглядит впечатляюще, особенно с табличкой «Nid» на входе.

— Гнездо в терновнике, — произнесла Софи. — Мы птенцы крепкие, совьем гнездо даже на горящих углях.

Кухня была как раз тем местом, где я видела пугающие скульптуры и стену, увешанную картинками и разрисованную граффити. Еще здесь было огромное растение с раскидистыми ветвями, много стульев и два дивана, стоявших в непонятном порядке, кухонный гарнитур, где вертелся Тьери, и три разных по высоте стола, сдвинутых в центре.

За столами уже пристроились люди, которые что-то обсуждали. Причем их речь полнилась акцентом, из-за чего понять, о чем они говорят, было непросто.

— Друзья, познакомьтесь с нашим новым творцом Эль де Ла Фере, — отвлекла всех Софи. — Эль, это Димитрий и Мари Богдани, супружеская пара из России, и Мадлен Дюбуа из Марселя.

— Добрый вечер, — вежливо поздоровалась я, оглядывая присутствующих. Димитрий был мужчиной средних лет в старом пиджаке и огромных очках на носу. Его темные волосы уже тронула седина, но лицо было гладким и без морщин. Его жена Мари сидела рядом. Это была стройная женщина в джинсах и растянутом свитере. На голове ее громоздилась широкополая шляпа, из-под которой выбивались пряди светлых кудрей. А Мадлен, фигуристая девушка с копной темных волос, раскинутых по плечам, сидела напротив пары, но как-то отдаленно, словно она сторонилась людей.

Все трое смотрели на меня около трех секунд, в потом Мари подскочила и оказалась рядом со мной.

— О боже мой! Совсем малышка. Сколько тебе лет и как ты тут оказалась? — спросила она, заглядывая в мое лицо, и я заметила у ее глаз лучики морщинок.

— Пятнадцать, — ответила я на самую легкую часть вопроса и замялась, не зная, как объяснить свое пребывание тут.

— Эль моя кузина, — помогла мне Софи. — С ее семьей случилось несчастье. А из родственников, кроме меня, у нее никого не осталось.

— Бедняжки, — с неподдельным сочувствием сказала Мари. — Если вам что-то будет нужно, то вы не стесняйтесь. Мы с Димой вам с радостью поможем. На то мы тут все вместе и собрались, чтобы не дать друг другу погибнуть в пучине жестокой жизни.

— Соглашусь с Марьей, — отозвался Димитрий, выговаривая с трудом слова. Видимо, французский язык дается ему непросто. — Мы рады помочь вам, девочки.

Непонятно, зачем Софи назвала меня своей двоюродной сестрой, но если эта небольшая ложь поможет мне получить крышу над головой, то я не против. И не против даже думать, что у меня есть еще какой-то родственник.

Доброжелательные лица Мари и Димитрия вселили в меня спокойствие. Уже целых четыре человека вроде как не против того, чтобы я тут жила. Насчет Мадлен не знаю. Девушка в белом обтягивающем платье, которое контрастировало с ее смуглой кожей, тихо сидела, скрестив ноги, и с подозрением смотрела на меня. Неужели я ей не понравилась? Конечно, всем понравиться невозможно. Но я ничего и не делала, чтобы начать обо мне судить.

На всю кухню раздался протяжный звон, напоминающий звон церковного колокола. Я вздрогнула и попыталась найти источник звука. Им оказался колокольчик в руке Тьери. Парень с улыбкой до ушей его тряс, пока вся кухня не заполнилась уставшими людьми, которые один за другим выползали из комнаток и занимали места за столами.

Ужин прошел неплохо. Софи представила меня всем, а потом представила всех мне. Всего за столами сидело двенадцать человек, если считать вместе со мной. Моя новоявленная кузина так быстро назвала имена всех жителей сквота, что я не успела многих запомнить. Но зато я заметила пестрый национальный состав: японцы, африканцы, мексиканцы, испанцы, русские и французы. И никаких разногласий между друг другом, потому что все мы люди, которых объединили беды и искусство.