В одну из ночей Альтамирано проснулся от странного ощущения. Тишина. Звенящая, неестественная тишина. Обычно гавань наполняли звуки: плеск волн, скрип дерева, перекличка часовых. Сейчас же не было слышно ничего, словно весь мир затаил дыхание.
Капитан вскочил на ноги и выбежал на палубу. Ночь была безлунной, но звёзды сияли ярко, освещая неподвижную гладь. Темпло Майор возвышался вдали, словно чёрный силуэт, вырезанный из обсидиана. И ни души. Ни факелов, ни воинов, ни света вдали. Тишина давила на перепонки, вызывая нервную дрожь.
Внезапно тишину разорвали звуки боевых кличей. И сразу за ними — крики, барабаны и свист. Со стороны берега на флот надвигалась целая армада тланчанских каноэ. Жители столицы все, от мала до велика, сели в лодки и отправились топить неприятеля.
— Тревога! — заорал Эстебан, срывая голос. — Свистать всех наверх!
Матросы, словно тени, вынырнули из трюма и похватали оружие. Паника нарастала. Кулуаканцы спешно готовились к бою, развернув тендеры так, чтобы пушечная канонада могла разметать врага.
— Капитан, смотри! — матрос Зума дёрнул испанца за рукав. — Со стороны нашего берега свет факелов. Сюда движется армия. Знать бы чья.
Капитан прищурился в попытках распознать пришельцев среди зарослей. Огни мелькали с поразительной быстротой, воины приближались.
Ещё несколько тревожных минут понадобилось Альтамирано, чтобы узнать их: яркие плюмажи, плащи с символом Кулуакана и знакомые лица. Касик Ицкоатль пришёл на помощь и привёл своё войско. Рядом с ним плечом к плечу шагала его отважная дочь, женщина с неуёмной энергией, которую никому не удавалось остановить.
На выручку к Эстебану явилась его возлюбленная Иш-Чель.
Глава 47
Глава 47
Кулуаканцы взяли контроль над дамбами. Затем ступили на сушу и первым захватили купеческий квартал. Воины Ицкоатля продвигались вперёд, теснили неприятеля, а Эстебан с малыми остатками флота был вынужден прикрывать то тыл, то фланг.
Битва за Тланчанпан разгорелась с новой силой. Кровь окрасила воды озера, земля содрогалась от топота тысяч ног. Столичные тланчане оказывали сопротивление, но натиск Ицкоатля был неудержим: кулуаканцы, воодушевленные прибытием подкрепления, яростно сражались, понимая, что на кону стоит их свобода. Эстебан, командуя остатками флота, умело маневрировал между дамбами, обстреливая неприятеля из пушек и поддерживая наступление сухопутных войск.
Тлалок бездействовал и это нервировало испанца. Не мог смертный человек быть хитрее древнего бога, военный успех кулуаканцев больше походил на ловушку.
Но на раздумья не было времени.
За купеческим кварталом пал ремесленный, затем опустели поместья вельмож, следом армия Ицкоатля ворвалась в церемониальный центр. Дворец тлатоани пылал, но вождь всех тланчан, правитель Атоятль, давно покинул собственную резиденцию. Последним плацдармом стала пирамида Тлалока. На неё Ицкоатль бросил все силы, приказав Эстебану высадиться на сушу и принять участие в штурме храма.
Альтамирано спрыгнул на влажную землю. Вместе с матросами он пробивался к основному войску и, объединившись, ринул вверх по ступеням пирамиды. Он поднимался, не зная устали. Он шёл на вершину и мысленно взывал к праотцам, дабы они благословили его праведный путь. Он превратился в героя хроник, в отважного сеньора, сражавшегося с древним идолом. Сопротивление тланчан было отчаянным, но обреченным. У них, истощённых и усталых, ломались макуауитли, стрелы почти не причиняли вреда неприятелю, не спасали от ран хлопковые кирасы.
Эстебан догнал своего вождя почти у самой вершины. Позади остались груды мертвецов и теперь перед взором кулуаканских солдат предстали трое — юноша, старик и древний Бог. В старце Альтамирано признал тлатоани Атоятля. Правитель оказался таким дряхлым и немощным, что сквозь набрякшие веки едва различал чей-либо силуэт. Двести лет правил тланчанами Атоятль и столько же тлел подобно угольку, связанный ритуалом клятвы. Его богатые одежды кричали, нет… вопили о царственном происхождении. Он словно сошёл с рисунков, которые Эстебан когда-то часами разглядывал на страницах рукописей испанских завоевателей.
— Мои поздравления, Ицкоатль, — голос Атоятля скрипел, как прогнившие доски забытого корабля. — Ты одержал верх. Отныне Тланчанпан в твоей власти, и твою голову украсит венец из перьев, достойный великого… кхе-кхе… — старик с трудом прокашлялся, речь давалась ему тяжело. — великого вождя.
Пленённый Аапо в объятиях агавовой верёвки что-то пискнул. Худой и бледный он стоял на коленях прямо у ног престарелого тлатоани, а за его спиной, сцепив руки, возвышался сам Тлалок.
— Заверши своё дело, Ицкоатль Тлилектик Акамапичтли Тлакаелель, — голосом змея-искусителя обратился к касику Бог Дождя. — Ты оставил позади себя реки крови, а теперь явился сюда, чтобы сместить правителя. Убей старика и займи его место. Стань моим верным слугой и почитай меня, как должно. Взамен, вождь, ты никогда не познаешь смерти.
Альтамирано поморщился.
— Сеньор, — прошептал испанец правителю, склонившись к его уху, — мой мушкет готов к выстрелу, а порох превосходного качества. Нет нужды убивать старика, прикажите стрелять в Тлалока.
Господин Чак недобро сверкнул глазами. Голос его был низким, но рокотал так громко, словно вещали сами небеса.
— Подобно тому, как нельзя остановить дождь, так и тебе, теуль, не суждено лишить меня жизни. В твоих венах течет кровь, запятнанная предательством и изменой. Вся твоя сущность пропитана скверной, поскольку такова природа каждого теуля. — Тлалок достал письмо, начертанное испанцем, свернул его и вложил в зубы Аапо. — Смотри, касик, — получив тычок, Аапо пополз на коленях к Ицкоатлю. — Этот смертный человек взалкал золота и пожелал обмануть тебя.
Правитель развернул письмо и, хмурясь, прочёл его.
— Видишь, касик? — Тлалок дёрнул за край верёвки и Аапо снова вернулся к своему пленителю. — Этот человек желает присвоить себе древнее золото. Коснуться скверной к сокровищам, обагрённым кровью наших предков.
Эстебан заметил колебание на лице правителя, но не мог распутать коварной сети, которой Бог Дождя оплетал их.
— Чужеземец мой подданный, — неуверенность в словах касика сквозила, как ветер в открытых окнах. — Он достоин сокровищ и великой награды, я готов утолить его жажду золота. Без его кораблей, изобретений и добслестной службы, мы бы не добрались до сердца Тланчанпана.
Эстебан замотал головой.
— Неужели? — Тлалок расплылся в хищной улыбке, предвкушая победу. — Ты готов отдать священную реликвию, доверенную мне на хранение, потомку теулей? О, ты глуп и невежественен, Ицкоатль, ибо если рука теуля присвоит себе хоть одну монету, древнее соглашение будет нарушено. Разрушится купол, весь подводный мир устремится на поверхность, тланчане утратят способность покорять моря и весь народ твой превратится в рабов. Как долго целый остров, усыпанный золотом, простоит незамеченным в водах, где царят корабли захватчиков?
Взмахом руки Бог Дождя привел в движение каменные механизмы, стены заскрипели, открывая вход в храм. Даже с большого расстояния тланчане увидели, что пирамида Тлалока до самого верха наполнена золотом.
— Выбирай, касик, — усмехнулся господин Чак. — Или ты станешь новым правителем, займёшь место хранителя, поклянёшься в вечной службе и будешь подчиняться мне или твой вассал предаст тебя и весь подводный мир погибнет.
Солдаты Ицкоатля, страшась измены, направили на Эстебана свои оружия. Тлалок победоносно сверкнул глазами.
— Так что выберет великий вождь для своего народа?
Глава 48
Глава 48
Ицкоатль молчал.
Лицо его, обычно суровое и решительное, сейчас выражало крайнее замешательство. Он метался взглядом между золотым сиянием храма, испуганным лицом Эстебана и торжествующей фигурой Тлалока. В эту минуту испанец отчаянно желал знать ход мыслей правителя.
Испанец хотел сказать, что слова историка — ложь. Что в речах его яд и нет в них истины. Хотел поклясться в верности вождю и отправить в забытье ацтекское золото.
Хотел, но не мог. Любые слова звучали бы как оправдание, а оправдываться было не в чем. Эстебан Хулио Гарсия Альтамирано никогда не предавал своего сеньора. Не бунтовал против капитана. Не восставал против короля.
— Кхе-кхе, — Атоятль, хрипя и кашляя, поднял на Эстебана измождённый взгляд. Из-под набрякших век глядели глаза, уставшие от бремени. В их глубине читалась ненависть. Двести лет прожил тлатоани, но ум его оставался ясным, а память крепкой. Он помнил. Он был там в Ночь Печали, видел изуверства испанских завоевателей и ни на миг не переставал презирать их.
Руки Эстебана коснулась маленькая ладонь. Иш-Чель —
— Теулей больше нет, Тлалок. Ты слеп в своей жажде мести, — заявила она. — Ты предлагаешь выбор без выбора, но есть и другой путь. — С этими словами тланчана, держа Эстебана крепко и уверенно, обратилась к своему народу. — Воины Кулуакана, сегодня пролилась кровь ваших братьев и отцов, но посмотрите! Вы, преданные вождю, оказались здесь, в самом сердце Тланчанпана. Вы верили своему правителю и доверяли капитану, сомнения и ложь не коснулись ваших сердец. Вот, — Иш-Чель указала пальцем на Тлалока, — кто лгал вам веками. Вот, кто ради золотых монет заточил под водой целый остров, велел чтить его и поклоняться, но никогда не открывал правды. Кулуакану тысяча лет, но только двести из них под водой.