Хокинс хмыкнул.

– И? – спросил он.

– Мяу, – невинно сказал Карс. Я повернулась на пятках, но увидела только, как гадкая скотина с поднятым хвостом стремглав помчалась прочь и молниеносно исчезла в кустах.

– Кот… там… у него… – я, совершенно сбитая с толку, заикалась, в то время как Хокинс отодвинул ящик и открыл скрипучую калитку.

– Тебе нехорошо? Ты слишком много выпила? – спросил он явно обеспокоенно, обхватив мое плечо. Его пальцы коснулись меня только слегка, почти мимолетно, но моя кожа безо всякого предупреждения снова вся покрылась мурашками. Даже волосы на шее встали дыбом. Я отодвинулась. Но чувство ужаса осталось и выросло еще сильнее. Холод словно пополз по вискам, пока не застрял в мозговых извилинах. Мозг замерз. Боль была острой и колющей.

Я заметила, что у меня дрожат колени.

– Элис?

Я почувствовала, как Хок обхватил меня руками. Я открыла было рот, но из него вышел только ледяной пар, и перед глазами расползлись темные пятна. Кровь застучала в жилах, и я услышала, как в моем черепе гремит голос, похожий на удар колокола:

– Элис! Эй! – Трясущие руки так резко вырвали меня обратно в реальность, что я, как утопающий, начала хватать воздух ртом.

Я моргнула и увидела Хока, стоящего надо мной на коленях. Я упала? Когда это произошло? Что случилось?

– Что… что это было? Что это был за голос?

Я закрыла глаза. В висках пульсировало, а когда я снова подняла веки, Хок испуганно смотрел на меня.

– Ты что-то слышала? Черт! Что именно ты слышала? – спросил он, взволнованно глядя на меня.

– Конечно, я что-то слышала. Этот голос и этот… этот кот… Что это было? – хрипло выговорила я, попыталась сесть и застонала. – Черт!

У меня все болело. Резкая боль пронзила спину, и я сипло втянула воздух, в то время как Хок смотрел на меня с крайне странным выражением.

Потом медленно произнес:

– Если ты что-то слышала… то ты и это видишь? – Его палец указал на что-то рядом со мной, и мышцы моей шеи резко напряглись.

– Что… – начала я, с содроганием водя руками и чувствуя на ощупь нечто странное. Растерянно глянула вниз и увидела пару длинных, дрожащих паучьих ног, цепляющихся за меня.

– Дьявол! – с отвращением вскричала я, в панике отряхивая плечо. – Что это было? Это был паук? Он все еще там?

Хок сердито поморщился.

– Значит, ты действительно его видишь?

Я открыла рот и в следующее мгновение почувствовала, как что-то щекочет меня за волосы. Когда я подняла взгляд, мои глаза расширились. Над зазубренными остриями ворот просто кишели пауки. Большие, маленькие, с длинными, тонкими, дрожащими ногами – они ползали повсюду.

– Ах ты, черт! – Я подскочила, но ноги тут же подогнулись. Хок медленно помог мне подняться. Его взгляд остановился на мне, как… как в кошмарном сне. Точно, это мог быть просто кошмар!

– Что это за бред?

Хок поморщился и сказал только:

– Мне очень жаль.

– Что тебе жаль? – прошипела я и неистово похлопала себя по щекам. Я должна проснуться. Быстро! Но не выходило. Никак.

В тот же миг у Хока прямо по лицу пополз особенно жирный паук.

Он отпрянул и хлопнул себя рукой по щеке. Но на него навалились еще десятки, засуетились и поползли по нему, все… прямо на меня.

– Уходи, Элис, – крикнул Хок. Наши взгляды встретились, когда он смахнул с плеча пару пауков. Я попятилась. Шаг. Два.

– Уходи, пока можешь! – торопил меня Хокинс.

Что-то поползло вверх по моей спине, и я прислушалась к совету Хокинса. Скуля, я повернулась и побежала, будто за мной гнался дьявол. Слезы катились по моим щекам, но я почти не чувствовала их, как и веток, хлеставших меня по лицу.

Это наверняка кошмар.

Просто кошмар.

Страшный кошмар.

Глава 2

Глава 2

Полгода спустя

Кошмар!

Задыхаясь, я поднялась с кровати. По спине тек холодный пот, а звук моего мобильника пронзительно отдавался в ушах. Дрожащими пальцами я нажала кнопку повтора. Подушка была смята и оказалась такой же потной, как и моя спина. Я опять проворочалась всю ночь. Еще одна ночь, полная кошмаров – и они стали для меня привычными за последние полгода.

Шесть месяцев.

Я снова откинулась назад и закрыла глаза.

Нет говорящих кошек.

Нет черных пауков.

Я не сумасшедшая.

Все это – просто кошмар.

Мантра успокоила мой трепещущий пульс, и я снова открыла глаза – как выяснилось, просто чтобы увидеть это.

На этот раз это было большим, как мяч для гольфа, с длинными черными ногами и трясущимся телом, которое выглядело так, как будто кто-то оживил дым. И оно как раз ползло по моей кровати.

– Черт побери! – Я снова рывком села. Паук прошелестел по покрывалу, а на полу я обнаружила еще десяток. Как и каждый день.

Они преследовали меня, словно живой кошмар, и постепенно у меня закончились объяснения, которые не сводились бы к тому, что я сошла с ума.

В последние месяцы я пыталась найти ответы.

Искала в Гугле самые возможные и невозможные вещи. Галлюциногенные грибы, например.

После этого я попыталась найти номер мобильного телефона этого Хокинса. Но ни у кого не было связей ни с Честерфилдом, ни с Сент-Беррингтоном. Все видели учеников интернатов только на вечеринках, которые они тайно устраивали, или в городе, где они то и дело возились со своими дорогими автомобилями. В конце концов, отчаявшись, я даже позвонила в Сент-Беррингтон и пару раз подошла к воротам. Но никто не ответил, и меня ни разу не впустили, если меня вообще кто-то заметил.

– Я не сумасшедшая, – мрачно сказала я паукам.

Они удрали, когда я свесила ноги с кровати и рывком отдернула шторы. Яркие лучи солнца осветили комнату и старый деревянный пол.

– Новый день, новое счастье, – мысленно произнесла я про себя, и отражение в окне состроило мне неубедительную гримасу.

«Новый день, новое дерьмо», наверное, подошло бы лучше. Но я не хотела быть пессимисткой уже с половины восьмого утра.

Я быстро оделась, схватила школьную сумку и побежала по коридору старого особняка. Вилла Солт была настолько старой, что уже начала жить собственной жизнью. Темные половицы скрипели, богато украшенные балки стонали, а двери, похоже, открывались и закрывались самостоятельно. О многих поколениях Солтов, которые здесь жили, свидетельствовали древние картины на коричнево-оранжевых обоях с узором на лестничной площадке, а также потертости на некогда красном ковровом покрытии на полу.

Я побежала вниз по лестнице на запах завтрака, доносившегося из кухни, почти полностью сделанной из старинного дерева. С балок свисали большие кусты лаванды и шалфея, которые бабушка собирала из одичавшего сада и вешала для сушки. Это была единственная комната на первом этаже, перед которой не росли старые деревья, и солнечный свет мог беспрепятственно проникать внутрь. Окна были открыты, и птичий щебет проникал в комнату, смешиваясь с бульканьем, доносившимся из кастрюли.

– Доброе утро! – Я старалась казаться такой беззаботной, какой должна себя чувствовать семнадцатилетняя старшеклассница. Нормальная, в лучшем случае занятая парнями и домашними заданиями. Девушка, какой я и была когда-то, поэтому мой тон звучал почти убедительно.

– Доброе утро, моя дорогая, – улыбнулась мама. Она уже надела свою форму: коричневые брюки, коричневая куртка и звезда, которая выдавала в ней шерифа города.

Бабушка Эмеральд сидела, по обыкновению в углу, в кресле, и вязала. Она делала это постоянно после инсульта, и ритмичное щелканье спиц стало теперь чем-то вроде сердцебиения старого дома.

– Привет, бабушка, – сказала я и поцеловала ее в теплую морщинистую щеку, которая всегда пахла лимонными конфетами. При этом я незаметно смахнула у нее с плеча черного паука. Бабушка рассеянно улыбнулась.

– Как прошел твой визит к Сент-Беррингтонам, дорогая? Ты хорошо провела время за чаем? – спросила она, погладив меня по щеке.

– Да, спасибо, это было здорово, – мягко ответила я.

– Хорошо, хорошо. Ты должна выйти за него замуж. Он действительно хороший мальчик.

Я только кивнула, и мама тихо усмехнулась.

Белый локон выскользнул из прически бабушки. Она походила на милую старушку по соседству, и, пока деменция не взяла над ней верх, такой и была. Но в те нечастые моменты, когда ее голова была ясной, она, к сожалению, больше напоминала старую фурию, которая использовала свои спицы в основном для того, чтобы ткнуть кого-нибудь в ногу. Бабушка Эмеральд была матерью моего отца, но он редко говорил о ней. До той аварии, в которой он погиб, мы никогда не бывали у нее, и как только она показала свое истинное лицо, я стала понимать, почему. Она могла быть по-настоящему злой! Папу никто не смел упрекнуть в том, что он так рано женился на моей маме и уехал.

Ну, кроме бабушки. Что она и делала. Громогласно. Хотя он был давно мертв. При этой мысли в моем горле образовался комок, но это все же было лучше, чем безудержный плач, который в первые несколько недель после его смерти был моим постоянным спутником.