Кто-то шикнул старушкам, чтобы сидели молча.

Пауза затянулась — Гамлет застыл у «трона», нервно сжимая край плаща. За кулисами зашуршало — Рябинин зашептал:

— «Слова, слова, слова…»

Мишка вздрогнул, вспомнил, поднял глаза.

— «Что вы читаете, милостивый государь?» — повторил Полоний, играемый Гришкой Зотовым.

— «Слова, слова, слова», — отозвался Гамлет.

— «Я спрашиваю: что вы читаете?»

— «Клеветы, сударь. Вот, например, этот сатирик говорит, что у стариков седые бороды…»

— А у нашего то деда Кузьмы и бороды то нет! Лысый, как коленка! — старушки опять начали шептаться, за что получили порцию шиканья.

Вышла Гертруда — старшая из учеников, Маша Кудрявцева, дочь пахаря. Её шея была обмотана кружевным воротником, прикреплённым английскими булавками.

Гамлет подошёл к ней, и зал затих. Он заговорил, сбиваясь, забывая слова, но вдруг — прорвалось:

— «Матушка! Матушка, вы оскорбили моего отца!»

Маша чуть растерялась, но ответила:

— «Гамлет, что ты говоришь? О чём эти речи?»

Он опустил глаза. Тихо, чуть дрожащим голосом:

— «Вы заменили его — так скоро… и тем, кто был ему не ровня. Отец мой был — этот небесный идеал…»

Она прошептала:

— «Не мучь меня… не мучь… сердце моё треснет…»

Вскоре появился и Вася — сын кузнеца Никодима. На нём — старая, молью изъеденная штора цвета мышиного пуха, накинутая на плечи. К поясу прикрепили цепь — настоящую, от погребного замка, тяжёлую, ржавую. На голову надели белый платок, туго завязанный под подбородком, чтобы не видно было ушей. Лицо было посыпано мукой — «для мертвенности», как объяснил потом Рябинин.

Вася осторожно прошел к центру сцены, будто боялся, что доски не выдержат его загробного величия. Вытянул руки вперёд, как в лунатическом сне. Сзади кто-то загремел связкой железяк, чтобы «создать атмосферу». Железки с грохотом упали — зрители вздрогнули, но Вася остался в образе. Могильным голосом произнес, нараспев как в церкви:

— «Я дух отца твоего… осуждённый… блуждать по земле…»

На слове «блуждать» он заикнулся и повторил его трижды, но потом собрался и продолжил, глядя на Гамлета так строго, как только мог.

— «Если ты сын мой — отомсти за убийство!»

В зале кто-то ахнул.

— «Прощай теперь… Помни обо мне…»

Он сделал шаг назад, запутался в своей «цепи», споткнулся, чуть не рухнул, но удержался и величественно исчез за занавеской, сорвав овации.

Иван Павлович сидел на заднем ряду, вместе с Анной Львовной. Впечатление от спектакля было двояким. С одной стороны трогательные сценки умиляли. Все эти самошитые костюмы — из накидок, занавесок, тряпок, — постоянные паузы и судорожное вспоминание реплик, но такая искренняя игра. С другой стороны — становилось жалко этих детей, Иван Павлович и сам не знал почему. Словно смотрел выступление сирот. О чем честно и поделился с Рябининым после спектакля. Учитель на удивление отреагировал на это без злобы, даже обрадовался.

— Так это же хорошо!

— Хорошо?

— Жалость — это очень мощная эмоция.

— Но в спектакле…

— Они не профессиональные актеры. Многого не могут. Но даже если вызывают такое чувство — уже хорошо. Отклик, Иван Павлович. Понимаете? Зрительский отклик.

— Кажется, вы не совсем меня поняли. Жалость — имеется ввиду… — Иван Павлович задумался, подбирая нужные слова, не хотелось говорить про стыд.

— Пусть зритель сочувствует! — не дав ему закончить, сказал Рябинин. — И вообще… Есть у меня одна идея, Иван Павлович. Я подумываю… организовать гастроли. В уездный город. Со школьным спектаклем. С «Гамлетом».

— Гастроли? — удивился доктор.

— Ну да. С детьми. С нашими. Вася, Мишка, Анюта… Они, конечно, путают слова. А декорации — ну, ты видел. Но душа у них… понимаешь, они играют как будто это всерьёз. Не как артисты — как будто правда у них всё это. Они становятся героями. А это — редкость. Это, может, и есть театр.

— Театр… — протянул Иван Павлович, медленно и чуть опасливо, как человек, который никогда в жизни не видел театра, но подозревал в нём нечто крамольное. — Гастроли, это конечно интересно… Степан Григорьевич, но ты хоть представляешь, как туда ехать? Телегой с детьми? Да еще реквизит.

— С этим решим, — сказал Рябинин. — Может, и реквизит возить не будем. Минимализм — вот новое модное течение сейчас в театральной среде. Только сцена, актер и зритель. Ничего лишнего.

Иван Павлович помолчал. Потом вздохнул, потёр лоб.

— Ну ты и… фантазёр

— А иначе зачем мы тут?

Рябинин откланялся и ушел к детям.

— Не суди его строго, — мягко сказала Анна Львовна. — Он работает как умеет. До этого никто еще не ставил с детьми спектакль. Даже я не смогла — все времени не было, хотя очень хотелось. А он смог. Посмотри на зрителей и на детей. Они счастливы. А он еще и гастроли им организовать хочет. Чудо, а не человек!

Иван Павлович нехотя согласился, хотя и не смог побороть это странное двоякое чувство.

* * *

Погони и перестрелки своим чередом, а работу никто не отменял и ее нужно было выполнять. Поэтому Иван Палыч стоял сейчас у деревянного шкафа с аптечными склянками, перебирал пузырьки и коробки, занося в тетрадь остатки. Рядом стояла Аглая, протирала инструменты, то и дело одним глазом косясь на комиссара.

Иван Павлович нахмурился, отложил пустой пузырёк.

— Аглая, — сказал он, потирая переносицу, — у тебя же аспирин совсем кончился. И йод на исходе, два пузырька всего. Хинин тоже, три дозы осталось.

Аглая заглянула через его плечо.

— Иван Палыч, я же говорила, в город надо съездить, в аптеку земскую. Я могу, завтра с утра! Всё куплю, и йод, и аспирин, и хинин. Я мигом!

Доктор закрыл тетрадь, улыбнулся, но покачал головой.

— Нет, Аглая, я сам лучше поеду.

— Это потому что вы жалеете меня, да? — выпалила она. — Думаете, я на сносях, слабая, не справлюсь?

Иван Палыч, опешив, замер, но тут же рассмеялся, мягко и тепло. Шагнул к ней, положив руку на плечо.

— Аглая, ну что ты? Жалею, конечно, берегу, — признался он, глядя в её встревоженные глаза. — Ты и так больницу тянешь, больных выхаживаешь, еще вон и Глафиру успеваешь учить. Но не только поэтому. Мне в город правда надо, не только за лекарствами. Так что по пути и для тебя в аптеку заскочу.

Аглая, всё ещё дуясь, отвела взгляд, теребя фартук.

— Всё равно могла бы съездить, — буркнула она. — Не немощная я.

Доктор улыбнулся, покачал головой.

— Верю, Аглая, ты у нас боевая. Но послушай старика, — он подмигнул. — У меня «Дукс» есть, я быстрее домчу, все проще, чем транспорт искать.

Аглая улыбнулась.

— Ладно, Иван Палыч. Только вы там осторожней. Слышала, в Ключе опять неспокойно, после того, что с Анной Львовной случилось такое. Как бы эти бандиты на дорогах не стали на людей нападать.

— Не переживай. Все будет нормально.

Скрипнули двери, в комнату вошел Вася.

— О! Аглая, знаешь ли ты кто к нам сейчас явился?

— Кто? — удивленно спросила та.

— Настоящий талантище! Актер! Василий!

Парень от такого представления застеснялся.

— Ну что вы, Иван Павлович, скажете тоже!

— Правду говорю. Ну, молодец, вчера отыграл Призрака в «Гамлете»! Мне очень понравилось!

Вася покраснел, теребя картуз.

— Спасибо, Иван Палыч. Мы с ребятами старались. Степан Григорьич говорит, если хорошо играть, можно в город на гастроли поехать. Представляете⁈

— Да, про гастроли он и мне говорил.

— Степан Григорьевич говорит, там важные люди будут, богатые. Хотят наш спектакль посмотреть. Степан Григорьич сказал, если жалостливо сыграем, денег дадут — на учебники, на краски.

— Так и сказал? — удивленно переспросил доктор.

— Ага.

— Надо больше трагедии, он так сказал. Люди, говорит, трагедию любят. Чтоб все плакали, тогда денег больше дадут. Он в Комитет какой-то ходил, с Воскобойниковым говорил.

— Жалостливей, говоришь? — сказал Иван Павлович. — Ну, вы вчера и так Аглаю до слёз довели. А что за Комитет, знаешь?

Вася пожал плечами.

— Не, не знаю. Степан Григорич сказал, там важные люди, из города. Может, из думы? Он хочет, чтоб мы их удивили, тогда школе помогут. Учебники купят.

— Учебники — это конечно дело хорошее… — задумчиво проговорил Иван Павлович. — А ты чего пришел? Случилось поди чего? Сердце болит?

— Не беспокойтесь, Иван Павлович! Все у меня хорошо. Я… это… хотел про докторское дело спросить. Хочу, как вы, людей лечить. Можно?

— Все же не передумал?

— Нет!

Доктор, тронутый его искренностью, подвинул стул ближе.

— Конечно, Вася. Спрашивай, что хочешь. Медицина — дело нелёгкое, но благое.

Вася, набравшись смелости, выпалил:

— А как вы узнаёте, что у человека болит? Ну, когда он сам не знает?

— Смотри, Вася, главное — слушать и смотреть. Больной тебе расскажет: жар, кашель, боль в груди. А ты ещё глаза проверяешь, пульс щупаешь, слушаешь, как дышит. Вот, вчера Петракова смотрел, начальника милиции — рана открылась, а он молчал, я по бледности понял.

Вася, широко раскрыв глаза, кивнул.

— А если кровь идёт, как остановить? Я видел, как Глафира бинты кипятит, а дальше что?

— Кровь — дело серьёзное, — ответил доктор. — Кровотечение разное бывает, артериальное, венозное, капиллярное…

Доктор принялся подробно рассказывать, щедро пересыпая свой рассказ научными терминами. Надо отдать должное, Вася слушал внимательно, не отвлекался и запоминал.

— Понял?

— Не все, но… сложно…

— Это ничего. Сложно и мне было в начале.

Иван Павлович потрепал парня по макушке.

* * *

В город Иван Павлович вырвался этим же днем — выдалось пара часов, решил воспользоваться моментом. Заглянул в аптеку, купил всего, что нужно. К Чарушину забежал.