— А что вы ждёте, голубчики? Застряли мы тут, в степи, как в могиле. Бригада? Да её, поди, и не пришлют. Раненых бросили, а про нас и вовсе забыли.

Раненые зашумели: кто-то выругался, кто-то застонал, один солдат, молодой, с перевязанной рукой, простодушно пробормотал:

— Неужто конец нам? А я домой хотел…

— Хотел он! — хмыкнул Завьялов. — Забудь!

— Ну что, братцы, — буркнул кто-то из солдат. — Прав хирург. Сидим тут, в степи, как в гробу. Неужто до весны тут гнить?

— А кто знает? — задумчиво ответил доктор. — Война, кругом хаос. Может, и не до нас им. Да точно не до нас.

Да это что же такое? Завьялов, сволочь! Паникер! Чего творит то?

Иван Палыч, стиснув зубы, шагнул в лазарет. Хирург, стоя у койки, обернулся, его глаза, блестящие недобро, не дрогнули.

— Степан Григорьевич, — резко сказал Иван Павлович, — на два слова. Отойдем.

Не дожидаясь ответа, он схватил Завьялова за локоть и оттащил в угол вагона, где их бы не услышали.

— Ты что творишь? — начал Иван Палыч. — Раненых баламутишь, страху нагоняешь? Они и так напуганы, а ты им про смерть вещаешь! Хочешь, чтоб паника началась? Совсем с ума сошел⁈

Завьялов выдернул руку, скривив губы.

— А что, Петров, правду не говорить? Врать им? Застряли мы, а бригады нет. — Его тон сочился ядом, глаза сузились. — И не выберемся. Весной нас только найдут.

Иван Павлович хотел как следует встряхнуть паникера, чтобы немного поставить ему мозги на место, но Завьялов вдруг тоже схватил его.

— Драку хочешь? — с вызовом прошипел он.

Иван Павлович не успел ответить. Появилась Женя, мягко попросила:

— Господа, не ругайтесь, пожалуйста. И так тяжело, а брань душу не греет.

Солдат, с багровым от боли лицом, рявкнул в ответ:

— Легко тебе говорить, сестрица! Сколько нам тут гнить? Хочу в госпиталь, а не в этой консервной банке подыхать!

Его поддержали другие:

— Бригада где? Бросили нас! — Голоса слились в гул, кто-то стукнул кулаком по койке, другой швырнул кружку, и она звякнула о пол.

Иван Палыч, стоявший у входа, шагнул вперёд, подняв руки:

— Тихо, господа! Паника делу не поможет. Бригада идёт, мы делаем всё, что можем. Потерпите, ради себя же!

Но раненый, тот, что кричал первым, вскочил, несмотря на боль, и толкнул доктора в грудь:

— Потерпите⁈ У меня нога горит, а ты про терпение! Когда нас вытащите? — Гул усилился, санитары замерли, Женя отступила к стене.

Напряжение переросло в настоящий бунт — ещё немного, и вагоны могли вспыхнуть хаосом. Видно Завьялов уже успел как следует разогреть публику, что они так быстро вспыхнули.

«Вот ведь Завьялов!» — злобно подумал Иван Павлович. Довел до саботажа! И ведь намерено капал всем на мозги.

— Вы же военные люди! — крикнул Иван Павлович. — А устроили тут… цирк!

— Завьялов прав! Начальству плевать на нас. Уголь кончается, замерзнем! — Он швырнул жестяную миску, и она загремела по полу.

Третий, с повязкой на груди, заорал:

— Хватит нам врать, доктор! В госпиталь хотим, а не в этой дыре сидеть! — Гул голосов перерос в рёв, кулаки стучали по койкам, кто-то пнул табурет, и он с треском упал.

— Господа, успокойтесь! — попыталась вмешаться Женя, но её голос потонул в гневе.

Один раненый, с налитыми кровью глазами, схватил Ивана Палыча за халат:

— Ты заодно с ними, да? Бросили нас, а ты покрываешь! — Он рванул доктора к себе, и тот едва удержался на ногах.

Иван Палыч, стиснув зубы, вырвался и поднял руки:

— Хватит! Вы солдаты, а не базарные бабы! Под трибунал захотели? Паникой себя не спасёте!

Но его слова заглушил новый рёв:

— Врёшь! Замёрзнем тут! — Ещё один толчок, сильнее, сбил доктора с ног, и он упал на колено, ударившись о край койки. Вагон задрожал от криков, конфликт перерастал в открытый бунт. Санитары бросились разнимать мужиков, но их оттеснили. Женя вскрикнула, закрыв лицо руками.

Неизвестно чем бы все закончилось, если бы не истошный женский крик. Все разом повернулись в сторону Жени. Но та лишь недоуменно пожала плечами.

— Это не я.

И вновь крик.

— Марина! — поняла медсестра.

Голос девушки, полный боли и страха, прорезал шум, как нож.

— Рожаю!

* * *

— Уже? — удивленно вскрикнул Иван Павлович.

И тут же мысленно отругал себя — ведь срок сегодня, девушка же говорила! Забыл, прокараулил! Чертов занос отвлек от всех дел…

Марина, сжала простыню руками, её лицо исказилось от боли. Иван Палыч быстро осмотрел девушку.

— В операционную? — спросила Женя.

— Поздно, — сухо ответил он. — Здесь рожаем!

И кивнул Марине.

— Чего молчала, не говорила? Что воды отошли и схватки начались?

— Да когда бы? — с упреком ответила та. — Вы тут как дети малые распетушились! Ор подняли.

Солдаты стыдливо опустили глаза.

— Женя, простыни, карболку! Кипяток несите, живо! — медсестра кинулась за инструментами.

Раненые, ещё минуту назад кричавшие, засуетились: один сгрёб чистые простыни с соседней койки, другой, хромая, побежал за кипятком. Даже Завьялов, стоявший в углу с недобрым взглядом, шагнул вперёд и молча подал доктору свёрток бинтов.

— Схватки часто идут? — спросил Иван Павлович.

— Часто… — Марина не сдержалась, закричала.

— Дыши глубоко, вот так, вдох-выдох!

Женя отгородила угол простынями. Прикрикнула на солдат:

— Ну, чего встали? Не мешайте. По койкам! Живо! И молчать — ниже травы, тише воды!

На удивление, еще секунду назад полностью неуправляемы бойцы, послушно разбрелись по койкам.

— Больно, господи, больно! — простонала Марина.

— Потерпи. Тужься, когда скажу. Ты сильная, мы справимся.

Марина закричала снова.

— Не могу, Иван Палыч, не могу!

Она вцепилась в руку Жени, ногти впились в кожу.

— Можешь, Марина, можешь! Тужься сейчас, сильно, давай! — Он проверил положение ребёнка.

— Женя, держи её, — приказал он, когда Марина выгнулась от новой схватки. — Ещё раз, Марина, тужься! Уже близко!

— Больно, господи! — Но, следуя командам доктора, она тужилась, стиснув зубы.

Иван Палыч, сосредоточившись, поддерживал её:

— Молодец, ещё чуть-чуть! Дыши, тужься!

Завьялов подал чистую ткань.

Через несколько минут напряжённой работы раздался тонкий, пронзительный крик младенца. Иван Палыч, перерезав пуповину и быстро обработав её, поднял ребёнка, завернул в простыню.

— Ну? — тихо спросил кто-то из солдат.

— Девочка!

Раздались одобрительные возгласы, которые тут же переросли в настоящие овации.

— Ну Марина! Молодец! Еще одну медсестричку родила!

— Как назовешь?

— Вьюгой назови — в честь непогодицы!

— Да какая к черту Вьюга? Иваном надо — в честь доктора!

— Да девочка же, говорят тебе, пустая ты голова! Какой Иван? Аленушкой надо, у меня жену так зовут, хорошее имя!

Солдаты принялись живо выбирать новое имя ребенку, окончательно позабыв о недавней эксцессе.

Иван Павлович передал младенца Жене, которая осторожно уложила её рядом с Мариной. Марина, обессиленная, улыбнулась сквозь слёзы, касаясь ребёнка дрожащей рукой.

Иван Палыч, вытирая руки, проверил состояние Марины.

— Всё хорошо, ребенок здоровый, отдыхай теперь. — Он кивнул Жене: — Следи за ней, я скоро вернусь.

Раненые зашумели, но уже без злости, напротив, радовались появлению новой жизни, кто-то хлопнул в ладоши. Завьялов, отведя взгляд, пробормотал:

— Слава Богу… — и отступил в тень.

Дверь лазарета скрипнула, и в вагон вошёл прапорщик Сидоренко.

— Это чего… — растеряно произнес он.

Даже остановился, удивлённо оглядывая бардак: перевёрнутый табурет, разбросанные миски, простыни, скомканные после родов, и раненых, уставившихся на младенца.

— Вы чего тут? — буркнул он, переводя взгляд с солдат на ребёнка и на Ивана Палыча.

— Всё нормально, Александр Иваныч, — ответил доктор, устало улыбнувшись, но его глаза скользнули к Завьялову. Тот, поймав взгляд, отвернулся, пряча глаза, и что-то пробормотал, отступая к стене. — Марина родила девочку.

— Девочку? Мои поздравления! А бардак чего устроили?

Солдаты тут же притихли.

— Ребята марафет решили устроить, уборку начали.

— Уборку? Ну это хорошо. Ну я и к вам с хорошими тогда новостями.

Сидоренко кашлянул, потирая щеку.

— Там это… помощь приехала. Бригада с плугами. Занос уже расчищают, через час продолжим путь.

Раненые зашумели, на лицах мелькнули улыбки.