В фойе играл оркестр. Вальс «На сопках Маньчжурии». А какая публика кругом! Впрочем, всякого народу хватало. Были и студенты, и гимназисты даже… Хотя, тем, вроде бы, запрещено в кинотеатры.

— Ах, Иван… Ты совсем не умеешь танцевать… Но, стареешься, да… Слушай! Я буду тебя учить! Пластинки и граммофон имеются… Вот только время…

Да, время… Этого и не хватало…

Прозвенели звонки. Первый… второй… третий…

В зрительном зале погас свет. Послышался треск киноаппарата.

Первой шла фронтовая хроника. Показывали окопы, ликующих солдат, танки. Публика реагировала бурно:

— Ого! Вот это она и есть — танка!

— Ну и страхолюдень! Поди, немецкая?

— Английская! Не видишь, что ли?

— Смотри, смотри — немцы! Пленные. Ух, гады!

— И не немцы это, а австрияки. Что, по мундирам не видно?

— Мужики как мужики…

Хроника кончилась. На экране появился блистательный Макс Линдер.

Как все хохотали! И Аннушка — в том числе…

— Ой, ой… Бык-то сейчас… Ой, смотри, смотри! Лыжи в квартире надел! А как же по лестнице? Вот же ж умора!

Иван Палыч давно уже держал Аннушку за руку.

На экране стали целоваться.

— Телячьи нежности!

Набрался смелости и Иван… Анна не возражала…

После сеанса они еще посидели в небольшом ресторанчике неподалеку. Заказали мороженое, вино.

На улице, за большим окном, падал мягкий свет. Снежинки слово кружили в танце.

Какой-то парень в фуражке и военной шинели фотографировал девушку на переносной аппарат… почти такой же, как тот, что сгорел в церкви…

— Смотри-ка, твоя знакомая! — холодно улыбнулась Анна. — Как ее… кажется, Ксения? Ишь, какая шубка!

— Да, это мадемуазель Ростовцева, — доктор поставил бокал на стол. — А с ней… Черт побери! Штольц! Ну, наш Штольц. Федор Иванович, ротмистр… раненый!

— Да вижу… Похоже, раны ему не мешают…

— Так он выздоравливает. Собрался на побывку, к себе, в Ригу… А потом снова на фронт.

— Господи… — девушка покачал головой. — Когда же, наконец, закончится эта чертова война? Как она всем надоела… А Штольц нашел, где снимать! Ну и фон — сплошная кирпичная ограда… Интересно, где он взял фотоаппарат?

— Мог и купить…

— Мог… Насмотрелся на отца Николая.

* * *

Вечером, в больничке Аглая что-то не спешила домой. Сидела, бестолково суетилась да все поглядывала в окно… Ждала кого-то?

Слышно было, как на станции трубно прогудел паровоз. Вечерний поезд.

Вскоре на крыльце послышались шаги.

Аглая бросилась открывать:

— Алексей Николаевич! Что ж вы так долго-то? Говорили, к вечеру управитесь… до темна… а уж…

— Ничего, Аглаюшка… Я это…

Смущено глянув на девчонку, Гробовский повернулся и незаметно подмигнул доктору.

Тот понял:

— Аглая, глянь в палатах — все ли нормально?

— Хорошо.

Санитарка вышла, и поручик резко понизил голос:

— Ездил сегодня в город… по известному делу. Советовался, встречался кое с кем… Кое-что узнал… так, почти случайно.

Чуть помолчав, Гробовский вдруг нервно дернул левым глазом:

— Копает кто-то под тебя, доктор! Анонимку написали… Хотят объявить шарлатаном! Снова комиссию жди. На этот раз — вашу, медицинскую.

Глава 13

Глава 13

Проверка…

Ну сколько можно? Кому так сильно он насолил? Или банальная зависть?

— Зависть, — словно прочитав его мысли, произнес Гробовский.

— А может, Сильвестр?

— Да ну! — отмахнулся Гробовский. — Тому первому не выгодно сюда проверки нагонять — опять начнут копать, опять с морфием вся история может вылезти… Не он это. Думаю, из города кто-то, из врачей.

— Из врачей⁈

— Конечно! А ты думал все рады твоему успеху? Кто-то годами осваивает деньги правительственные, разрабатывает вакцины — и живет себе припеваючи. А тут ты нарисовался — за полкопейки все придумал. Это получается, что их бурную деятельность переплюнул и теперь под угрозой их деньги и теплые места. Вот и строчат во все инстанции.

— Ладно, разберемся и с проверкой. Тем более у меня еще после прошлой все документы готовы и приведены в порядок.

— Иван Палыч, я еще немного побуду у тебя? — чуть смущаясь, спросил Гробовский. — Понимаю, что вечер, но…

— Алексей Николаевич, сколько угодно! — улыбнулся доктор. — А я пока схожу в лабораторию — нужно поставить еще партию на вызревание. Вакцина заканчивается.

Напевая под нос песенку, вернулась Аглая.

— Аглаюшка, да ты прямо соловей! — заулыбался Гробовский. В глазах вспыхнула искорка. — Спой ещё, а я, может, и спляшу!

— Скажете тоже, Алексей Николаич! — Аглая, покраснев, махнула рукой, но улыбка выдала её. — Льстите, как всегда. Впрочем, — она тут же нахмурилась, — это ведь больница! Не место для танцев!

— Конечно-конечно! — поспешно закивал головой Гробовский. — Вы как всегда правы.

Доктор направился в лабораторию.

«Молодец, Алексей Николаич, — подумал он, отпирая дверь, — хоть кто-то в Зарном не о тифе да поджогах думает».

Комнатка встретила его запахом агара и спирта. На столе ждали чашки Петри, пробирки, спиртовка — его «зверята», как он звал бактерии, требовали заботы.

Сев за стол, Иван Палыч зажёг лампу и достал склянку с глюкозой. Мысли, тяжёлые, как осенний снег, путались.

Вакцину получило почти все село. Но были и те, кто добровольно идти не хотели — в основном те, кто безоговорочно верил травникам и лечился их методами. К таким темным людям нужно было идти самому, убеждать, объяснять, растолковывать. Вот ведь чудные! От смерти их спасаешь, а они еще и не хотят!

— Палыч, ты чего в потёмках химичишь? Зажег бы больше ламп, — Гробовский встал у порога, не смея заходить — помнил про чистую зону.

— И так нормально, — ответил доктор. — Главное, свет на микроскоп падает.

— Я просто за водой пошел — с Аглаей решили чайку попить. Тебе принести?

— Нет, спасибо!

— Молодец все-таки ты, Иван Палыч, — вдруг задумчиво произнес Гробовский. — У нас с тобой недопонимание конечно в начале нашего знакомства случилось, но просто работа у меня такая. А теперь вижу — человек ты прекрасный, за людей переживаешь. Вон, ночами не спишь, вакцину делаешь, всю деревню уже защитил от заразы.

— Всех — да не всех, — вздохнул доктор.

— Что такое?

— Да вон, глянь, — он кивнул на список, который лежал на столе. — Крестиком помечено кто прошел вакцинацию. А «минусом» — кого еще предстоит уколоть. И это самые упертые. Аглая говорит, это из староверов, раскольники. Живут на краю села общиной и во все эти вакцины не верят. А там десять семей, посчитай полста человек. Там только один заразиться — и все слягут.

— Так в чём проблема, Иван Палыч? Если они к нам не хотят ехать, то тогда мы к ним поедем. Объясним все доходчиво, покажем. Я вот тут знакомую фамилию вижу — Аввакум Федоров. Он у меня свидетелем по одному делу проходил, нормальный мужик, толковый. Меня знает. Я с ним поговорю, все объясню. А он уж и остальным растолкует. Завтра и начнём объезд, я с тобой. Вакцина твоя и правда работает — в Рябиновке хоронят, а у нас тишина. Уговорим, не впервой!

Доктор отложил пробирку, посмотрел на поручика. Его лицо, усталое, осветилось надеждой.

— Серьёзно, Алексей Николаич? Поможешь?

Гробовский, ухмыльнувшись, хлопнул его по плечу:

— Конечно! Бери шприцы. Всех провакцинируем!

На том и договорились.

* * *

Больница тонула в ночной тишине и лишь изредка где-то в коридоре поскрипывала половица да потрескивала печь. Гробовский с Аглаей выпили чаю, нехотя разошлись по домам. Иван Палыч, сидя в смотровой за столом, при свете керосиновой лампы, просматривал список вакцинированных и откровенно клевал носом.

За дверью послышались шаги — лёгкие, тихие. Дверь скрипнула, и в проёме возник Штольц.

— Иван Палыч, не спите? — его лицо, бледное, с резкими чертами, осветил слабый свет.

Он шагнул внутрь, закрыв за собой дверь.

— Дежурю, Фёдор Иваныч, — ответил доктор, отложив список. — А вы чего в полночь бродите? Раны беспокоят?

Штольц улыбнулся, но улыбка вышла натянутой.

— Раны заживают, спасибо вам. Скоро, поди, выписывать будете?

Он сел на топчан.

— Скоро, Фёдор Иваныч. Ещё неделя, и в Ригу поедете, на побывку. Или на фронт рвётесь?

Штольц покачал головой.

— Да разве кто-то по собственному желанию рвется на фронт? — грустно улыбнулся он. — Я интересуюсь, на самом деле, не из любопытства. Спросить хотел у вас. Даже, можно сказать, попросить… А нельзя ли… повременить с выпиской? Задержаться бы мне тут, в Зарном, ещё немного.

Доктор нахмурился.

— В чём дело? Рана то у вас не такая и тяжелая.

Штольц, будто уловив настороженность, вдруг усмехнулся, и его лицо смягчилось.

— Да вы не подумайте ничего плохого, Иван Палыч! Я не дезертир никакой и не уклонист. Всё проще! Ксения Ростовцева, знаете ведь ее? Красивая девушка, глаз не отвести. Хочу подольше с ней побыть… поближе, покуда время есть.

Он подмигнул, но глаза остались холодными, как лёд.

Иван кивнул.

— Понимаю, Фёдор Иваныч. Любовь — дело серьёзное.

— Меня ведь, как только выпишут, сразу и отправят далеко отсюда, может даже, на западный фронт, — вздохнул тот. — А Ксения, она видная девушка, долго одна не будет, за ней много кавалеров вьется. Вот и хотелось бы подольше побыть с ней, пока я тут.

Штольц поднялся.