На пороге стоял курчавый пацаненок, худенький ученик с веснушками, в заношенной рубахе и картузе, съехавшем на ухо. Его глаза, большие и испуганные, шарили по темноте.

— Анна Львовна, — пискнул он, — я… учебник забыл, арифметику… На парте остался. Мамка ругаться будет!

Анна выдохнула, её плечи опустились, и она слабо улыбнулась, хотя лицо всё ещё было бледным. Артём кивнул ей, его взгляд смягчился.

— Иди, Анна, — сказал он тихо. — Я в трактир. Надо знать, что там. Не задерживайся тут. И… спрячь все, что нужно.

Анна кивнула, её коса качнулась, и она, взяв мальчика за плечо, повела его в класс.

Идя к трактиру, он ругал себя за то, что не настоял на разговоре с Анной раньше. Ведь тоже подумал, что Заварский красуется перед Анной, распушает хвост. А оно вон как все оказалось…

Трактир Субботина гудел, как улей. Толпа — крестьяне, возчики, пара казаков — гомонила у входа, а запах самогона и пороха висел в воздухе. Артём протолкнулся внутрь. За стойкой, где обычно орали пьяные, теперь суетились люди: половой носил вёдра с водой, а баба в платке вытирала пол, где алели пятна. Субботин, бледный и злой, стоял в углу, его руки дрожали — ломка не отпускала. Увидев Артёма, он оскалился, но промолчал.

К Артёму подошёл какой-то потный и встрёпанный мужичок, имени которого доктор не помнил.

— Иван Палыч, беда! — сказал мужичок, вытирая лоб. — Стреляли тут, в трактире. Бандиты, видать, в засаде были.

— Много убитых? — спросил Артем, вспоминая слова Аглаи.

— Один — пристав, его унесли, а раненых — двое.

— Кто?

— Виктор Иваныч Чарушин, из земской управы который, в живот его срезало. А второй Иван Пахомыч, староста наш, того в ногу — его в комнату оттащили, стонет.

Артём нахмурился.

— А генерал-губернатор? — спросил Артём. — Парфенов где?

— Целёхонек я, Иван Палыч! — воскликнул сам Парфенов, выглянув из другой комнаты. — Бандиты, дурни, меня за шофёра приняли — я же в кожанке своей, в очках-консервах был. По машине палили, по Чарушину с Кругликовым, а меня не тронули, хех! Ребята местные разогнали их, но никого не поймали. Сгинули, черти!

Подозрения подтвердились. Заварский или его студенты — Николай, Степан, Юлий — перепутали цель. Их «революция» обернулась кровью, но не той, что они хотели. Не предусмотрели такого поворота.

Артем кивнул Парфенову, его лицо осталось спокойным, но внутри всё кипело.

— Федор Алексеевич, можете помочь?

— Помочь? — Парфенов рассмеялся, но как-то нервно, было видно, что просьбы ему уже начинают надоедать. — Иван Палыч, тебе палец в рот не клади — руку откусишь! Своего не упускаешь — уже опять что-то просишь!

— Я не себе. Помогите на машине раненных в больницу отвезти.

* * *

Чёрный автомобиль урчал, пробираясь по разбитой дороге в больницу. Фёдор Алексеевич сидел за рулём, его кожаная куртка и очки-консервы придавали ему вид заправского автомобилиста.

«В таком костюме и вправду спутать легко», — отметил про себя Артем, украдкой поглядывая на генерал-губернатора.

На переднем сиденье мычал Кругликов, прижав к простреленной ноге платок. На каждой кочке староста морщился от боли, старался не упасть достоинством в глазах генерал-губернатора, но каждый раз не выдерживал, вскрикивал и довольно грязно выругивался.

Виктор Иваныч Чарушин лежал на заднем сиденье. Артем держал его, прижав к ране чью-то рубаху.

— Ну, господа, — сказал вдруг Парфенов, весело хохотнув, — в Зарном у вас не соскучишься! То пожар, то стрельба! Прямо фронт, а не село. Ещё бы немец зашел, и полный комплект!

Чарушин, несмотря на боль, выдавил слабый смешок, но тут же закашлялся, его рука сжала живот. Кругликов, скрипя зубами, буркнул:

— Ваше высокопревосходительство… бандиты, черти… Чтоб их… Никто ведь не ожидал… что так оно все… жулики!

Парфенов хмыкнул, ловко объезжая лужу.

— Нет, братец, не жулики. Жуликов я на своем веку знаешь сколько перевидал? Не счесть! А эти… молодые, в тужурках, с горящими безумными глазами — действовали слаженно. Это пахнет политикой.

— Политикой? — испугано выдохнул Кругликов.

— Эсеры. Социалисты-революционеры. Это у них какая-то странная любовь имеется к громким акциям. Они в последнее время часто что-то подобное устраивают. То покушение устроят на царских чиновников, особенно в провинции, где охрана слабее, то бомбы мастерят, то стреляют. Молодёжь, горячая кровь, а мозгов мало.

— Эсеры? — переспросил Кругликов. — Ваше высокопревосходительство, да откуда тут они? Жулики, ей-богу, они!

— Хорошо, что проявили себя, — не обращая внимания на Кругликова, слово рассуждая сам с собой, произнес Парфенов. — Вылезли из нор. Созрели. Теперь не уйдут. Зарное зачищу, всех до одного выловлю. И на каторгу всех. Там, на рудниках, пусть энергию свою вымещают, хех! К весне от их ячейки и духу не останется. А то и до зимних морозов управимся, если поднажмем.

Чарушин, собрав силы, прохрипел:

— Фёдор Алексеич… вы уверены… эсеры?

— Уверен, Виктор Иваныч, — отрезал Парфенов, его глаза сверкнули. — Кто ещё? Большевики по подвалам сидят, анархисты бомбы кидают, а эти… эти револьверы любят. Помнишь, в десятом, губернатора в Туле? То же самое — тужурки, студенты, выстрелы в упор. Всех проверим. Всех найдем.

От последней фразы Артему стало не по себе.

Парфенов, ловко объезжая очередную лужу, бросил взгляд на доктора, его глаза за очками блеснули.

— К слову. Знаешь, Петров, — сказал он, — до меня тут слухи доходят. Разные. В Зарном, видать, не все тебя любят. Шепчут, что доктор, мол, не такой уж и ангел. Что скажешь?

Артём повернулся, его лицо осталось спокойным, но уголок рта дёрнулся в лёгкой улыбке.

— Ваше высокопревосходительство, я не рубль, чтобы всем нравиться. Лечу, как умею, больных не бросаю. А сплетни… Зарное — село, тут языки чешут, как мельницы крутят.

Парфенов расхохотался, его смех гулко разнёсся в кабине, и он хлопнул по рулю, едва не съехав в канаву.

— Ха! Хорошо сказал, доктор! Не рубль, точно! — он покачал головой, всё ещё посмеиваясь. — Но слухи, знаешь, не пустые. Некоторые прям в уши мне шептали, мол, доктор — человек тёмный, с революционерами путается, больницу поджёг, чтоб следы замести. Ерунда, конечно, но языки длинные.

Артём улыбнулся шире, он решил рискнуть.

— Дайте угадаю, — сказал он, глядя на Парфенова. — Субботин шепчет? Его почерк.

— Угадал, Павлов. Субботин, он самый. И ещё пара душ из ваших, но не суть.

— Ваше право проверить меня, я ничего не скрываю.

Парфенов глянул на доктора через зеркало заднего вида, пронзительно и долго. Слишком долго. Потом кивнул.

— Слушай, доктор, ты, вроде, нормальный, как я погляжу, толковый, не переживай ты за их брехню. Делай своё дело на совесть — больных лечи, больницу держи. Остальное — тьфу, не важно. Я Субботиных этих в узде держать умею, а жандармы… — он понизил голос, — они за другими побегут. За эсерами, что в трактире палили. Ты только не путайся с кем не стоит путаться, понял? Чтобы и тебя ненароком не посекло.

Артём кивнул, даже улыбнулся, но внутри всё сжалось.

Автомобиль притормозил у больницы. Раненых перенесли внутрь. Артем предложил зайти и Парфенову, чтобы осмотреть его, но тот отмахнулся.

— Спасай их, — бросил он, резко и холодно. — Чарушин мне нужен живым. И готовь доклад о пожаре. Жандармы скоро будут. Я их дождусь. Будем нечисть искать.

С этими словами он сел в автомобиль и уехал.

Артём велел солдатам нести раненых в смотровую, где Аглая, побледневшая, но собранная, уже кипятила инструменты. Кондрат и Лапиков помогли перенести Чарушина на стол, а Кругликова усадили на лавку.

— Сильно же его… — шепнула Аглая, кивая на Чарушина. И спросила: — Выживет?

Артем не ответил.

Начал он с Кругликова: рана в ноге была сквозной, пуля прошла чисто, не задев кость. Доктор промыл её йодистым калием, наложил повязку, туго затянув бинт, пока староста, скрипя зубами, не выругался.

— Терпи, Пахомыч, — сказал Артём. — Ходить будешь, но пока лежи. Аглая, дай ему воды.

Кругликов кивнул, его рыжая борода качнулась, и он, морщась, откинулся на лавку. Артём повернулся к Чарушину, лежащему на столе. Рана в живот — тёмное пятно под рёбрами — сочилась кровью, и пульс, который Артём проверил, был слабым, неровным. Пуля, судя по всему, застряла внутри, и без операции внутреннее кровотечение убьёт его за час. С этим придется повозиться.

— Аглая, готовь всё для операции, — приказал Артём. — Скальпель, зажимы, иглы, нитки. Эфир накапай, но мало — у него и так давление низкое. Воду кипяти, бинты сюда. И свечей побольше, лампа не тянет.

Аглая кивнула, её коса качнулась, и она метнулась к шкафу, звеня инструментами. Артём закатал рукава и надел фартук. Он промыл руки спиртом, чувствуя, как холод жжёт кожу, натянул перчатки. Подошёл к Чарушину.

Аглая поднесла тряпку с эфиром к лицу земского, тот дёрнулся, но затих, дыхание стало ровнее. Артём взял скальпель. Отметил, как предательски дрожат пальцы. Это из-за слов Парфенова.

— Начнем, — буркнул доктор.

И сделал первый надрез под рёбрами. Кровь хлынула, и Аглая, закусив губу, тут же подала тампон.

— Держи, — бросил доктор. — Промокай, не давай заливать.

Аглая, бледная, но собранная, кивнула. Артём расширил рану, зажимами отведя ткани. Пуля, чёрная и деформированная, застряла в кишечнике, повредив стенку — кровь текла, смешиваясь с содержимым кишки. Черт, какое же неудачное ранение!