Она дочитала, подняла на меня глаза, полные слез и вопросов.

— Расскажите, — попросила она. — Расскажите все.

И я начал рассказывать. О нашей встрече с Владимиром на каторге, о побеге, об Амуре, о нашем прииске. Я говорил долго, стараясь не упускать никаких подробностей, кроме тех, что касались моего прошлого. Рассказывал о его мужестве, о тоске по дому, о том, как он беспокоился о ней и о младшем брате.

Она слушала, затаив дыхание, и слезы медленно текли по ее щекам. Но это были уже слезы не горя, а облегчения и радости.

В этот момент в комнату вошел мальчик лет четырнадцати, высокий, худенький, очень похожий на Владимира, а за ним — пожилая сухопарая дама.

— Оля, кто это? — спросил юноша, с недоверием глядя на нас.

— Это… это друзья Володи, Миша, — сказала Ольга, и голос ее дрогнул. — Они привезли от него письмо.

Так я познакомился с Михаилом, младшим братом. Дама оказалась мадам Делаваль, бонной мальчика.

Кухарка подала чай. Мы сидели в большой, холодной гостиной, где мебель была укрыта белыми, похожими на призраков, чехлами. За окном сгущались синие майские сумерки, а в комнате горела одна-единственная свеча, отбрасывая на наши лица дрожащие тени. После первых слез радости и сбивчивых расспросов о Владимире разговор перешел на их нынешние беды.

— Ваше поместье выглядит очень неухоженным. Где вся прислуга? — недоумевал я, вспоминая что когда-то Ольга появилась на тюремном дворе в сопровождении кцчера и лакеев.

— Увы, с того дня, как объявили свободу для крепостных, почти вся дворня нас покинула, — пояснила Ольга Александровна. — Остались лишь кухарка и сторож — он приходит ночью. Экипаж пришлось продать, как и многое другое. Имение тоже заложено, а тут еще и расходы на этот злополучный судебный процесс…

— Так, кажется, это ваш сосед, Мезенцев, подал на вас в суд? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал по-деловому, хотя сердце буквально колотилось от ее близости. — Владимир упоминал об этом. Но я думал, это простое недоразумение.

Ольга горько усмехнулась. На ее бледном, уставшем лице это выглядело особенно печально.

— Недоразумение, говорите? О, если бы! Это не недоразумение, господин Тарановский. Это подлый грабеж.

— Но на каком основании? — вмешался Изя, который до этого скромно молчал, но теперь его коммерческое чутье не выдержало. — Земля ведь-таки ваша! Документы, планы межевания — все должно быть.

— Документы… — вздохнула Ольга. — Они есть. Только вот Мезенцев представил в суд какие-то свои, новые. Якобы при межевании, еще при дедушке, была допущена ошибка, и вся наша земля за рекой, та, что к лесу примыкает, на самом деле принадлежит ему.

— Но это же абсурд! — воскликнул я. — Это же самая ценная часть вашего имения, как я понимаю. Тот самый лес, который хотели купить те… французы.

— Именно, — кивнул Михаил, младший брат, который сидел рядом с сестрой и смотрел на меня с юношеской доверчивостью. — Я там каждое дерево знаю! Это наша земля, испокон веков! И сам Мезенцев никогда против этого не возражал. Буквально три года назад он еще ходил с папа́на охоту на вальштепа аккурат по тем землям и не имел никаких возражений против их принадлежности!

— А я еще девчонкой бегала по тому берегу Клязьмы, — с тихой грустью добавила Ольга. — Там есть старая ива, мы под ней с Володей в детстве прятали свои «секретики». Как же эта земля может быть не нашей? Но у Мезенцева, оказывается, есть бумаги из Палаты Землемерия, подтверждающие его права. И судейские чиновники ему верят. Или делают вид, что верят ему, а не нам…

— Ой-вэй, я вас умоляю, какие чиновники, какая вера! — не выдержал Изя. — Это же всем понятно, что без денег тут не обошлось! Он им таки на лапу дал, и немало!

— Мы тоже так думаем, — тихо сказала Ольга, и ее щеки залил легкий румянец стыда. — Наш поверенный, стряпчий из Гороховца, так и сказал. Говорит, дело наше правое, но без денег мы его проиграем. Судебный заседатель, господин Клюквин, намекал ему, что за тысячу рублей серебром готов «повнимательнее» изучить наши документы. Иначе решение будет уже в ближайшее время. А где нам взять такие деньги?

— А если не заплатить? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.

— А если не заплатить, он вынесет решение в пользу Мезенцева, — закончил за нее Михаил. — Суд уже многажды откладывал заседание. Впрочем, даже если мы выиграем, поместье, вернее всего, отпишут в казну. Накопился изрядный долг по закладной в Дворянский банк, а платить нам нечем. Поместье наше из-за осуждения Вальдемара взято в опеку, нам выдают на жизнь сущие крохи. Мы продали почти все, что можно было. Остались только мамины серьги…

— Ой-вэй, это оттого, что вы барышня? — участливо спросил Изя.

— Именно! Ольге не дают распоряжаться поместьем, потому что она женскаго пола, а я еще несовершеннолетний, — пояснил Мишель.

Ольга опустила глаза, и я увидел, как дрожат ее ресницы.

Наш разговор был прерван громким лаем собак во дворе, а затем стуком в дверь. В комнату, не дожидаясь приглашения, вошел приземистый, рыжебородый мужик в добротном армяке

— Управляющий Мезенцева явился! — ахнула Ольга.

— Ольга Сергеевна, вам поклон от Афанасия Никитича, — сказал он, не снимая шапки и с нескрываемым любопытством разглядывая нас с Изей. — Велел передать, что торги по вашему имению назначены на следующую неделю. Ежели желаете сохранить за собой хоть что-то, Афанасий Никитич готов выкупить ваш долг перед казной. За уступку спорного участка, само собой. По-соседски.

— Какие торги? — ахнула Ольга, бледнея. — Какой долг?

— А тот самый, что за вашим батюшкой числился, — ухмыльнулся управляющий. — В опекунском совете сказали, раз тяжба идет, а долг не уплачен, имение с молотка пойдет. Так что думайте, барышня. Предложение щедрое.

Он развернулся и, не прощаясь, вышел, оставив нас в полной растерянности.

— Я ничего не понимаю, — прошептала Ольга, прижимая руки к груди. — Какие торги? Почему так быстро? Нам же говорили, что пока суд не закончится…

Все это было слишком грубо, нагло. Да и слишком много совпадений: загадочные французы, скоропостижная помолвка, дуэль, внезапный иск соседа, а теперь еще и торги. Лес рубят щепки летят, так и нажиться еще пытаются.

— Владимир Александрович просил меня помочь вам, — сказал я твердо. — И я помогу! Я все решу, не беспокойтесь милая барышня. — И я улыбнулся по-доброму, точнее, попытался.

Так как за прошедшее время мне казалось, я разучился так улыбаться.

Она подняла на меня удивленный, почти испуганный взгляд.

— Но мы не можем… мы не можем принять… Мы ведь вам совсем чужие люди.

— Вы не чужие, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Вы сестра моего друга. Его беда — это и моя беда. И его семья — теперь и моя забота. Так что давайте прекратим этот разговор. Сколько нужно этому… Клюквину? Тысяча? Будет ему тысяча. А лучше — полторы, чтобы он «поизучал» дело еще пару лет. А еще лучше — вынес решение в вашу пользу в самое ближайшее время.

Мы проговорили до позднего вечера, обсуждая детали. Я понимал, что простой взяткой здесь дело не решить. Нужно было действовать тоньше. Для начала изучить этого Мезенцева, а заодно и Клюквина, найти их слабые места. Мой опыт в другой жизни подсказывал, что у каждого такого «дельца» есть свой скелет в шкафу.

— Мадмуазель, теперь уже поздно, я вынужден откланяться. Но завтра мне предстоит кое-что проверить, — произнес я. — Нужно съездить на тот спорный участок, посмотреть его своими глазами.

Мы заночевали в деревне — оставаться в усадьбе по понятиям данного времени означало бы дискредитировать Ольгу Александровну.

Переночевав в избе с тараканами размером с собаку, на следующий день, еще до рассвета взяв у одного из крестьян за пару медяков старую, плохонькую лошаденку, я отправился к Клязьме. Дорога шла через густой сосновый лес, тот самый, которым так гордились Левицкие. Я ехал и размышлял.

Зачем Мезенцеву понадобился именно этот кусок земли, поросший лесом? Он не был ни плодородным, ни удобным для выпаса.

И вот, когда я выехал на высокий, обрывистый берег реки, все встало на свои места.

Вдалеке, на противоположном берегу, я увидел то, чего здесь, в этой глуши, не должно было быть.

Свежая, высокая насыпь. Уложенные на нее блестящие на солнце рельсы. И люди, копошащиеся, как муравьи, перекрикивающиеся, таскающие туда-сюда тяжелые тачки с землей, молотящие тяжелыми трамбовками…

Железная дорога.

Она подходила почти вплотную к спорному участку. И я сразу понял, в чем дело. Чтобы перекинуть мост через Клязьму, строителям нужен был именно этот клочок земли на высоком берегу. Клязьма делает тут крутой поворот, образуя нечто вроде высокого мыса. Идеальное место для моста!

Вот и вся разгадка! Французы-концессионеры, барон Шарлеруа, ушлый сосед Мезенцев — все они были лишь инструментами в руках тех, кто строил эту дорогу. Они не хотели платить Левицким за землю и собрались получить ее даром. Сначала — через «выгодный» брак. Не вышло. Тогда — через дуэль и смерть старого хозяина. А теперь — через подкупленный суд и фиктивные торги.

Схема была примитивной, но для этого времени вполне рабочей.

Я вернулся в усадьбу к завтраку. Ольга и Михаил ждали меня на крыльце.

— Месье Тарановский, не желаете ли откушать в беседке? В такое прекрасное утро просто грешно сидеть взаперти!