Я откинулся на спинку стула. Кокорев сидел багровый от возбуждения, тяжело дышал. Изя блестел глазами, как кот, добравшийся до крынки со сметаной.

— Это… это просто отменно, Антоныч, — пророкотал Кокорев. — Мы их раздавим!

— Это акт экономического террора, — поправил я его. — Мы используем их же репутацию против них самих. Это вскроется через неделю-другую, но будет уже поздно. К тому времени мы будем сидеть на огромном пакете акций, купленном за бесценок. Нам нужен контрольный пакет!

Тут Кокорев вдруг помрачнел. Он долго сидел, нахмурив свои кустистые брови, и что-то беззвучно подсчитывал, шевеля большими чувственными губами. Затем он взял со стола огрызок карандаша, обмакнул его в водку для мягкости и начал выводить столбики цифр.

— Погоди, Антоныч, погоди… — пробасил он, не отрываясь от своих столбцов. — Красиво ты все расписал, как по нотам, да только вот… Арифметика тут, однако, выходит серьезная.

Я молча ждал, пока он закончится. Изя тоже затих, с любопытством наблюдая за этим процессом. Наконец Василий Александрович, тяжело вздохнув, отодвинул от себя исписанный листок.

— Вот, гляди-ка, какая петрушка выходит. Акционерный капитал общества, насколько я помню, заявлен в триста семьдесят пять миллионов франков. Это по нынешнему курсу примерно сто миллионов рублей серебра. Акций они выпустили семьсот пять тысяч штук. Стало быть, номинальная цена одной акции — сто сорок два рубля. Так?

Изя быстренько пересчитал и кивнул. Расчеты были верны.

— Допустим, — продолжал он, тыча толстым пальцем в свои каракули, — мы обрушим их акции вдвое, ну, может быть, втрое. Это в самом лучшем случае. То есть цена упадет до шестидесяти пяти, может, до пятидесяти рублей за штуку. И вот тут нам надо скупать. Скупать много, чтобы получить весомый пакет. Я не говорю — пятьдесят, но хотя бы десятую часть, чтобы с нами начали считаться. А лучше — пятую часть.

Он снова склонился над листом.

— Десятая часть — это семьдесят пять тысяч акций. По семьдесят рублей за штуку — это, батюшки-светы, выходит больше пяти миллионов! Пять миллионов двести пятьдесят тысяч, если быть точным. А если мы хотим большой пакет, скажем, четвертую часть… то это уже больше тринадцати миллионов!

Он поднял на меня свои проницательные глаза.

— У меня, Антоныч, капиталу, как ты знаешь, миллионов восемь. Многое еще в товаре. Акций ГОРЖД у меня самого куплено всего-то тысяч на пятьсот. Для первоначального сброса, чтобы начать панику, хватит — а вот чтобы потом скупать в таких масштабах… не сдюжу я один. Денег не хватит! Мы начнем скупку, цены поползут вверх, а у нас к тому времени мошна-то и опустеет. И остаемся мы с носом — панику вызвали, а контроль не получили.

Наступила тишина. Кокорев был прав. Я увлекся стратегией и тактикой, но упустил из виду главный ресурс любой войны — финансы. Мои собственные средства, добытые на амурских приисках, далеко не миллионы, и даже вместе с капиталом Кокорева их не хватит для столь грандиозной операции. Это уж не говоря о том, что изначально я вообще не собирался вкладываться в железные дороги — мне бы прииски поднять!

— Таки что же делать? — первым нарушил молчание Изя.

Глава 20

Глава 20

— Может, привлечем московских купцов, про которых вы говорили, Василий Александрович? Староверов?

Кокорев досадливо махнул рукой.

— Эх, душа твоя бесхитростная! Пока я каждому суть дела растолкую, пока они свои бороды почешут, пока с батюшкой посоветуются, пока из кубышек свою копейку достанут! Тут быстрота нужна, натиск! Нужен один, но крупный игрок. И самое главное, чтобы быстро деньги нашел!

Он замолчал, и было видно, как в его голове тяжелыми кулями ворочаются мысли. Внезапно его лицо прояснилось.

— Штиглиц! — почти выкрикнул он, ударив ладонью по столу так, что графины снова подпрыгнули. — Барон Штиглиц!

Услышав это имя, я задумался. Александр Людвигович Штиглиц, придворный банкир, главный финансист империи, человек, через чьи руки проходили все значимые сделки. Если и был в России кто-то, способный в одиночку пободаться с Перейра и Берингами, то это он.

— Ты думаешь, он согласится? — с сомнением спросил я, вспоминая свой недавний и не слишком удачный визит к барону. — Я с ним знаком, да и пытался говорить о воровстве в обществе, он мне не поверил, правда, и доказательств у меня тогда не было, как и сенатской ревизии.

— Я тебе больше скажу, Штиглиц один из тех, кто это общество и создавал. Да только он делал это не так, как французы! — горячо возразил Кокорев. — Он вкладывается в дело в надежде получить выгоду от эксплуатации. А эти мошенники прибыль кладут себе прямо в карман со строительства! Я знаю барона, мы с ним не раз дела имели. Он близок ко двору, и для него долг перед государем не пустой звук. Если барон чего-то обещал, он это исполняет. Пять лет назад обещал построить дорогу на Петергоф — и устроил все в лучшем виде, государь был доволен. К тому же это жесткий человек, немецкого склада — не терпит, когда его обманывают. И тут, — Кокорев побагровел от досады, — эти наглецы нас всех дурачат в открытую! К тому же он патриот России, хоть и лютеранин, и ему претит, как тут последние годы хозяйничают иноземцы. Уж поверь мне, если правильно ему все преподнести, он войдет с нами в долю.

Кокорев встал и начал мерить шагами тесную комнату.

— С ним надо обстоятельно потолковать с глазу на глаз. Показать ему отчет Лаврова, письмо сенатора Глебова, объяснить, что дело пахнет не просто воровством, а государственной изменой. Неплохо бы и намекнуть, что у нас есть поддержка в верхах. — Он многозначительно посмотрел на меня. — И предложить ему взять все дело в свои руки, не просто наказать мошенников, а сделать ГОРЖД по-настоящему русским предприятием, с честным управлением. Уж он-то порядок наведет! У него нюх на такие дела. Ну, что скажешь, Антоныч?

Нда… Что тут сказать? Конечно, в таком деле «финансовая подушка» нам не помешает. Капитализация ГОРЖД на сегодняшний день — около ста миллионов. Даже если Кокорев решится пустить в дело половину своего восьмимиллионного состояния, а курс акций в результате нашей диверсии упадет ниже, чем мы предполагаем, все равно мы выкупим лишь несколько жалких процентов. А вот если барон решит финансировать нашу аферу — тут все изменится. Конечно, наша доля в будущем успехе тоже соразмерно уменьшится, но, черт побери, лучше съесть половину большого пирога, чем получить сущие крохи!

— Хорошо, — решил я. — Действуем, Василий Александрович. Но надо с ним осторожно — как бы не произошло утечки. Ни слова о нашем плане с биржевой атакой, ни слова о Герцене или о подставных брокерах. Для него наша цель — навести порядок, твердой рукой очистить Общество от жуликов. Представим это как деятельность по оздоровлению ГОРЖД. А как именно мы будем проводить «лечение» — это наша с вами тайна. Самому достаточно знать, что в данный момент нужно будет очень много и очень быстро покупать. Он банкир, он поймет. Чем меньше людей знает детали, тем надежнее план!

Кокорев остановился и посмотрел на меня с нескрываемым уважением.

— Хитер ты, Антоныч. Ох, хитер! Что ж, будь по-твоему. Скажу, что мы будем ждать удобного момента, когда акции просядут на дурных новостях. А уж как мы эти новости создаем — это наше с тобой дело. По рукам?

— По рукам, — сказал я.

Изя еще немного с нами посидел и ушел, а через полчаса и я покинул кабинет.

Кокорев, воодушевленный открывшимися перспективами, отправился составлять записку Штиглицу с просьбой о срочной встрече, а я вернулся в номер. Где Изя уже вовсю занимался делом, что-то выводил на листе отменной веленевой бумаги, видимо, для лучшего обзора разложенном на подоконнике. Рядом стояли пузырьки с разноцветными чернилами и прислоненная к оконному стеклу потрепанная книжица с готическим шрифтом.

— Что, Изя, осваиваешь искусство каллиграфии? — заинтересовался я, заглядывая ему через плечо.

— Тише, Курила, не мешай! — прошипел он, не отрываясь от своих занятий. — Искусству каллиграфии меня обучили раньше, чем я вылез из коротких штанишек! Ой-вэй, это будет не паспорт, это будет песня! Ода австрийской бюрократии! Смотри, какой орел! А какой вензель! Сам кронпринц Рудольф обзавидуется!

Я присмотрелся. На листе красовалась искусно выполненная копия герба Австрийской империи.

— Где ты этому научился? — не удержался я от вопроса.

— Ой, где-где… В Одессе! — небрежно махнул он рукой. — У нас на Малой Арнаутской любой мальчишка может нарисовать тебе диплом об окончании Сорбонны или купчую на половину Молдаванки. Невежественный люди называют это мастырить липу, а на самом деле это высокое искусство! Так, теперь подпись… Главное, чтобы она была неразборчивой и с росчерком, как будто ее ставил очень важный, но вечно пьяный чиновник. Вот так! Вуаля!

Он с гордостью откинулся на спинку стула, любуясь своим творчеством.

— Теперь осталось состарить бумагу чайной заваркой, положить для достоверности пару клякс — и можно поехать хоть к английской королеве. Она еще таки спасибо скажет за оказанную честь!

— Справишься за два дня? — спросил я.

— За два дня я тебе могу сделать паспорт на любое имя, с личной рекомендацией от герцога Веллингтона! — фыркнула Изя. — Ой-вэй, не мешай уже, дай человеку творить!