Глеб нахмурился и, судя по движению глаз, губ и пальцев, напряжённо что-то подсчитывал. Он вообще, признаться, частенько этим пугал: все нормальные в моём понимании пятнадцатилетние мальчишки должны были хулиганить, драться, гулять с девчонками. Средний сын проводил всё время на торгу, в порту или в читальне, именно в таком порядке. Но результаты его работы поражали даже Третьяка, старого Полоцкого ключника, который на княжича нарадоваться не мог.

На лицах сотников гамма эмоций была менее выражена. Там соседствовали закономерное раздражение на то, что всяким тварям не живётся мирно, с некоторой досадой на то, что вместо подготовки к сражению приходилось сидеть на совещании. Я за свою жизнь подобных выражений навидался достаточно. Да и сам, случалось, сиживал с таким же.

Патриарх с волхвом, Ставром и Гарасимом выглядели, как родные братья от разных родителей. Совершенно одинаково являя категорическое неприятие внешней политики католической церкви, и явно имея идентичные взгляды на всю эту аферу в целом. Спрашивать их мнения вслух не было ни желания, ни необходимости. И так ясно, что начали бы материться и не успокоились бы, пока не охрипли. Все, кроме Гарасима — тот бы только хмурился, кивал и согласно гудел.

После визуальной оценки того, как «зашла» новость личному составу, Всеслав начал отдавать распоряжения.

— Гнат, скажи Лютовым, чтоб за найдёнышем нашим лесным смотрели внимательнее. Шустра́ не по годам.

— Уже, сразу, — мгновенно отозвался воевода, давая понять, что ответственный пост и должность занимал не только потому, что в детстве они с князем били друг друга по головам потешными деревянными мечами.

— Добро. Алесь, — тут же переключился Чародей. И все как-то подобрались, поняв, что у него совершенно точно уже есть какие-то вполне предметные решения. Которые, надо думать, вполне способны будут удивить латинян, как давеча ляхов — до́ смерти. Вскинулся, услышав своё имя, и конный связист.

— Весть Шарукану. Ждём врага с их стороны. Встретим радушно. Сами пусть не встревают. Если сможет он семьёй, или хотя бы один Байгар, в ближайшее время в гости наведаться — хорошо было бы. Те же послания и приглашения Святославу в Чернигов и Всеволоду в Переяславль. Глядишь, ещё и в ледню под это дело сыграем до ледохода, — удивил князь в конце, но пояснять и не думал.

— Ждан, в твоей сотне древлян да волынян прибавилось, — перевёл взгляд Всеслав. — Расскажи, что враг решил тайной хитростью Днепром подняться, а назад уже по их лесам двинуться. Да частым гребешком пройти, чтоб всё с собой подобрать: хлеб, скотину, народишко. Я же с их старшими уговор имею: пока под моей рукой они, бить и грабить их, моих, русских людей, я никому не позволю!

Народ загудел негромко, но сугубо одобрительно.

— Пусть разошлют по границам мальчишек шустрых да глазастых. Если пойдут другим путём враги, не Днепром, а лесами-реками, пусть сразу же по чащам прячутся роды древлянские да меня с дружиной ждут. Самим в свалку с наёмниками не лезть!

— Янко! Тебе та же просьба. Своим передай, да чтоб до Судовых земель дошла весточка, и от Алеся, и от тебя. Слово в слово!

— Так, княже, — с привычной протяжностью ответил старшина стрелков и кивнул.

— Вам, отцы, та же задача. Чтоб к исходу недели все знали: супостаты недоброе замыслили, войной идут. Князь Всеслав верных людей собирает, чтоб сберечь-защитить и землю русскую, и веру православную да исконную, и народ свой. Кто хочет — пусть по лесам да оврагам прячется сам и прячет семьи. Кто готов ополчиться на врага — пусть приходят. Чем бить — дам, кого — покажу, — к концу фразы князь перешёл от торжественного тона к чуть ли не шуточному. Заусмехались и сотники, мол, этот-то уж точно покажет, кого бить, а насчёт того, как именно — ещё и примером выступит. Устанете в реке баграми шарить.

Один Ставр, в полном соответствии с выбранным амплуа вечного «отрицалы», пропыхтел:

— Вовсе не сомневаешься, что сдюжишь, что ли? Их вон сколько!

— Ну так тут, ниже по течению, и Днепр пошире будет. На дне места всем хватит, — отозвался Чародей. И добавил с озабоченным видом, — но в реку теперь точно без порток не зайдёшь. Раки точно здоровущими к лету вымахают!

Облегчённый смех всей Ставки был ответом великому князю.

Когда основная масса заседателей разошлась-разбежалась-разъехалась на Гарасимах по своим делам и задачам, Всеслав выяснил у оставшихся Рыси и Звона подробности произошедшего. То, что шпионского монаха, простреленного насквозь, привезли бандиты, а не Гнатовы, насторожило донельзя ещё по пути в «операционную», но потом как-то всё не до разговоров было.

Одна из «бригад» Ива́новых удальцов, с атаманом Славкой Кривым, сидела в заботливо вырытой под крутым берегом просторной землянке. Хитрая яма не была видна с воды, а по зимнему времени со льда, ни сверху, ни снизу течения, а вырытые-пробитые дымогоны позволяли поджидать жертв в сухости и тепле, не опасаясь того, что серый днём или белый в сумерках дымный столб привлечёт внимание лодейщиков. Сетовали, сидя и лёжа у очага, на то, что при новом князе той прежней воли не стало. Обсуждали, как Тарасу Мошне отмахнули по локоть руку прилюдно. Но сильнее — на то, что ватага Васьки Вьюна вся, полным составом, отправилась недавно под лёд.

Напоролись они случайно на княжьих людей в охране санного поезда, а те долго думать не стали: всех постреляли-посекли вмиг. Дольше прорубь пробивали в толстом Днепровском льду, куда всех Васькиных молодцов и сплавили. Хорошо хоть, не сожрали живьём. Ходили слухи, что у Чародея в дружине водились те, кто на полную луну кувыркался через пень со вбитым в него старым чёрным ножом, становясь оборотнями-волкодлаками. Поговаривали, что сам князь мог оборачиваться вовсе в любой миг, да и ближников своих в серых лютых убийц превращал. Никто в ватаге не признавался ни себе, ни тем более друзьям, что в сплетни эти верил, поднимая друг друга на смех за бабьи испуги. Но с каждым днём всё с меньшей охотой. Конец Вьюновых они видели из такой же берлоги чуть ближе к Киеву. Это было страшно.

Семь саней, жирных, что аж трещали от натуги и добра, окружила бойкая ватага, два десятка злодеев, которым сам чёрт был не брат. Приблизилась с залихватскими криками на расстояние в пару десятков саженей. И в три счёта умерла почти вся. Одного степняка из Васькиных, что нырнул-свесился с коня, едва заслышав щелчки тетив, в четыре нечеловеческих прыжка догнала серая тень, которую и глаз-то различал с трудом. Ну, и ещё немного времени потратили на то, чтоб прире́зать четверых, голосивших на снегу, что сдаются. Пошучивали ещё друг над дружкой, что рука не та уже, раньше троих одной стрелой снимали, а теперь на одного два выстрела приходится тратить. Да когда долбили пешнями лёд — поглядывали в ту сторону, где мышами сидели разбойники Славки. Носами, вроде как, воздух потягивали. Чисто волки. С такими надо или с одной стороны сечи стоять — или сразу самим в землю зарываться. С этим выводом атамана Кривого спорить никто не стал. С ним вообще не соглашаться всегда было опасно, а после той наглядной расправы над Вьюновыми — тем более.

Поэтому когда снаружи ввалился дозорный, выпалив, что по Днепру идёт поезд под княжьим стягом, а его у излучины поджидают какие-то нездешние молчаливые и невзрачные крепкие мужички, и Кривой велел спасать княжьих людей, все рванули наружу без разговоров. Как почуял что, сыч одноглазый.

Невзрачные с двух залпов поубивали всех в поезде. По крайней мере, лиходеи решили именно так. И рваться на помощь тем, под княжьим стягом, раздумали моментально. До тех пор, пока через десяток ударов сердца, за которые засадные ещё не успели приблизиться к саням, не ударил по ушам из утренних сумерек волчий вой. Как будто отовсюду разом. И посыпались словно прямо из воздуха серые тени Всеславовых демонов. Их вроде бы по двое-трое разом приносили загнанные до полусмерти кони. Они спрыгивали, проваливаясь под наст, чтобы вынырнуть в другом месте, не там, куда падали. Или там. И это было страшно очень. Сугробы взрывались неразличимыми тенями, что успевали сквозь ледяное крошево на́ста и снежную порошу выстрелить дважды, а то и трижды. И пропадали ещё до того, как поднявшийся ветер успевал раздуть снежное облако в том месте, откуда слышались хлопки тетив.

Невзрачные, не успев добраться до саней, куда шли явно для того, чтобы доре́зать выживших, начали отступать. Потом и побежали. Да хитро, едва поднявшись по берегу — врассыпную, птичьим хвостом или жменью зерна, что по весне кидают с решета в чёрную жирную землю. Тут-то опомнились и разбойники, подходя ближе к саням, держа руки без оружия и на виду.

— Чем подсобить княжьим воям? — крикнул издалека Славка Кривой.

— Кони свежие есть? — отозвался сорванным когда-то давно голосом один из убийц, что рыскал меж саней.

— Есть четвёрка, — ответил атаман, подходя ближе. Не опуская и не пряча рук.

— Впряжём разом. Эти сани нужно домчать в Киев, передать на подворье княжьем воеводе Рыси. И на словах обсказать, всё, что здесь было, что своими глазами видели. Сейчас!

Последнее слово, выкрикнутое рваным голосом, было бескомпромиссным, страшным и очень убедительным. Кривой махнул своим, и приземистые мохнатые степные лошадки появились из одного из неприметных устьев впадавших здесь в Днепр ручьёв. Пока запрягали, на диво быстро — жулики такой работы не видели сроду — сиплый напутствовал: