Моя теория магии была обязательной для двух младших потоков. Всего же в академии учились семь лет, чтоб стать дипломированным чародеем, или четыре — для корочки «помощника». В дальнейшем повышать квалификацию предполагалось на особом факультете совершенствования.

Магия у кошачьих была привилегией дворянского сословия, хотя изредка самородки появлялись среди мещан и крестьян. Их отслеживало специальное Третье отделение, ага, привет Николаю Палкину. Для титулованных особ владение магией имело огромное значение. Наследником рода становился именно магически одарённый, каким бы по счёту ни появился на свет. Пол тоже роли не играл. Если три поколения подряд не владели истинной магией — то есть не имели собственной магической силы, титул возвращался короне, а семья получала «рыбью» фамилию: Ершовы, Щукины и прочие. Часть кошачьей знати могла использовать магию благодаря артефактам, но была зависима от магов, ведь артефакты нуждались в регулярной подзарядке и прочем обслуживании. Однако для приобретения требовались не только деньги, но и разрешение от упомянутого мною Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, которое пристально и бесстрастно надзирало за магическим порядком. Потому можно было накопить необходимую сумму на артефакт, но ежели власти не благословили, то фиг тебе, живи без чудес. Император Филимон не одобрял подобные «костыли», и в его правление разрешения выдавались крайне скупо. Были и абсолютные бездари, которым не помогало ничего, но именно они были наиболее устойчивы к магическому воздействию.

В нашей академии гранит науки грызли только маги и считаные единицы кандидатов в артефактники, а вот среди преподавателей теоретических дисциплин встречались и неспособные к ворожбе, как мой Василий Матвеевич. Был бы у меня приличный хвост, предки, возможно, выбили бы наследнику артефакт. Хотя утверждать не возьмусь. Эдуарду и ещё одному дальнему родственнику Государь весьма жёстко отказал, демонстрируя свою приверженность котализму: если Котоотец не одарил магией, значит, такова воля его. Фыр-фыр!

Я вошёл в аудиторию практически со звонком. Утренняя лекция начиналась со своего рода молитвы, почти как в гимназиях царской России. Ровно в девять все мохнатые сложили лапки у груди, свернули хвосты крендельком и громко замурлыкали. Действо продолжалось около пяти минут. Скажу по себе, это групповое тарахтенье очень подняло настроение.

Дежурный отчитался об отсутствующих, я расписался в огромном кондуите, покоящемся на кафедре, и приступил к уроку. Лекцию читал, не приходя в сознание, чертил какие-то графики и выводил формулы. Лапки сами скребли мелом по доске. Редкостное занудство, признаюсь честно. Хорошо, что мне самому эту муть не сдавать, похлеще историографии, право слово. Не знаю, что думали о предмете котятки, но в учебном плане моя фигня занимала уйму часов. Студенты прилежно конспектировали, солнышко светило в окно, я нудил и скрипел мелом.

А ведь я не хотел быть преподавателем! Но грешная педагогика настигла меня таким нетривиальным образом.

На перемене я направился в учительскую. Посмотреть на котов учёных. Между прочим, Василий Матвеевич, которым я теперь являлся, тоже метил (не в том смысле, с которым ассоциируются коты) в науку, писал заумную диссертацию на соискание степени. И потому имел доступ к закрытой для обычных смертных библиотеке факультета совершенствования, где хранились всякие ценные труды по магии. «Ладно, — подумал я, — будем сочинять диссертацию… исполню мечту моей бабушки, которая всё уговаривала меня пойти в аспирантуру. Может, заодно пойму, какого овоща я тут оказался».

Учительская встретила гулом голосов — народу здесь было много. Раскланиваясь направо и налево, я проскользнул к столику у окна, который числился за мной. Эдик тут же замахал мне лапой, прервал разговор с беленькой кошечкой, классной дамой младших пансионеров, и подошёл спросить о самочувствии.

— Ты как, Василий? Ну и напугал меня вчера, приятель.

— О, благодарю! Всё отлично! — улыбнулся я ему во всю кошачью пасть. И почувствовал на себе чей-то неприязненный взгляд. Под рубахой шерсть встала дыбом. Это был кот Борис, прямо как в рекламе. Рыжеватый, короткошёрстный, с близко поставленными красноватыми глазами. Пренеприятный тип. Мой враг номер один в стенах академии.

Наши судьбы были в чём-то похожи: он тоже происходил из знатной семьи и не мог построить хорошей карьеры. Но если я потерял хвост из-за несчастного случая, Борис родился без всякого намёка на хвост, а это — полный отстой. Некоторые милые кошечки из весьма приличных семей были готовы скрасить мою скромную жизнь, а вот Бориса игнорировали все, даже младшие надзирательницы.

Недруг рассматривал меня, прикрываясь газетой с прорехой. В моём кошачьем сознании мелькали какие-то отрывочные образы, которые не удавалось уловить, но я бобочкой чуял, что он ненавидит меня всей своей бесхвостой натурой. Ладно, буду настороже.

Из близких приятелей у моего предшественника среди коллег, не считая Пушехвостова, был только Евдоким Песцов, сосед по столу в учительской. Этот молодой котейка трудился в академии по совместительству, преподавал химию, которой страдал только один поток, занимающийся зельеварением. Дусик приходил всего пару раз в неделю и сегодня отсутствовал. Замечательно! Мне нужно было время, чтоб вписаться в Василия Матвеевича и не выдать себя.

Я отпер ящик своего стола и достал пачку бумаг. Тут были конспекты лекций, намётки каких-то статей, выдержки из научных монографий. Теоретики магии в этом мире ценились, серьёзные практики нередко опирались на расчёты специалистов. Так что мой кот надеялся стать уважаемым членом местной научной братии.

Новая волна воспоминаний накатила на меня. Помимо диссертации, я занят в особой тайной группе, которая на основе старинного манускрипта пытается создать артефакт. Получается, я ещё и секретный учёный. Ой, мяу! Вот попал так попал.

Василий Матвеевич! Давай назад меняться! Тебя сюда, а меня в архив! Моя жизнь, кажется, куда проще твоей! Увы, мысленные воззвания остались без ответа. Я продолжал находиться в кошачьем теле. Интересно, что думает о нашем мире попаданец в меня?

Предаваться долгим размышлениям времени у меня не было. Эдик позвал выпить молока в учительском буфете.

— Выглядишь рассеянным.

— Есть немного, — хмыкнул я.

Мы взяли чашки и сели за столик у стены. На скамейке кто-то забыл записную книжку. Я сам не понял зачем, но незаметно спрятал её в карман сюртука.

Лекция на втором потоке была столь же скучна, как и первая. А может, это я был фиговым педагогом… Мой рот нудил о магических колебаниях, а я рассматривал студентов. Никакой свободной рассадки в академии не допускалось. За каждым поступившим закреплялся свой номер, по которому легко можно было понять происхождение котейки. Этими циферками отмечались парты, места в столовой, кровати в спальнях и так далее. Первые ряды в лекционном зале занимал местный высший свет. «Камчатка» же, столь любимая в моём универе, предназначалась для тех, кто попроще. Хотя все котятки были потомственными дворянами из очень небедных семей. Наша Академия была столичной и самой лучшей во всей Котовии. Был ещё Военный Университет и несколько военно-магических училищ, но там была своя специфика.

Я плохо разбирался в кошачьих породах — узнал бы только сиамских кошек да персидских. Но ни тех ни других среди слушателей академии не было. Так что, на мой неискушённый взгляд, княжеские и графские котятки от иных дворянских внешне мало отличались.

После занятий следовал обед. Нас порадовали рыбным супом с пирожками и гуляшом в горшочке. Хотелось верить, что не из грызунов. Кстати, вылизывать миску или тарелку тут считалось совершенно естественным.

Затем полагались прогулка для учащихся и послеобеденный отдых для преподавателей. Я был рад вернуться в свою комнату. Признаюсь, я сильно нервничал, хотя вроде ни у кого подозрения не вызвал. Время от времени щипал себя, чтобы убедиться, что происходящее не сон. Как ни старался, я никак не мог постичь, как так получилось, что моё сознание обретается в кошачьем теле и даже имеет доступ к чужой памяти. Не верилось, что всё это случилось на самом деле. Почему? Зачем? Смогу ли я вернуться домой или застрял тут навечно? От всех этих вопросов, вспыхивающих зарницами в моей башке, мне было не по себе.

Устало опустился на стул и вспомнил о записной книжке, подобранной в буфете. Я достал её из кармана. Наверное, не очень порядочно копаться в чужих записях, но я не мог совладать со своим любопытством. Лапы сами стали листать странички. Вдруг судьба даёт мне какой-то знак после вчерашнего поджопника?

Ой! Вёл эту книженцию, видимо, местный «кагэбэшник». Приноровившись к почерку и сокращениям, я понял, что передо мною дневник стукача. Фиолетовыми чернилами тут была зафиксирована вся изнанка академии: кто с кем тайно встречается и милуется, кто ведёт неправедный образ жизни и так далее. Даже опоздания на уроки и лишняя чашка сметаны в буфетной. Просто книга грехов, малых и великих. Поразительно, как некто столь внимательно наблюдал за такой прорвой народа и замечал все телодвижения. Хотя, может, здесь была замешена магия? Получается, среди нас есть то ли фискал, то ли шантажист.