— Тирас, — позвала я, отчаянно желая даровать ему новое слово, новую жизнь. Горло уже саднило от этих попыток, но все было напрасно.

Я в скорби и ярости запрокинула голову и принялась выкрикивать в светлеющее небо все слова, которые приходили мне на ум, — все, что могло спасти короля.

— Обен! Телоп! Олырк!

Но небо безмолвствовало. Я потеряла его. Так было предсказано, и так свершилось. Кто-то взял меня за руку и окликнул по имени, но я не могла поднять лба от груди короля.

— Ты ранена, Ларк. Ты вся в крови, — пробормотал над ухом знакомый голос.

Я не могу его вылечить, Буджуни. Я пробовала заставить его переродиться, чтобы он исцелился сам, но он уже не человек и не птица… Он нечто среднее.

— Какое слово ты дала ему, Ларк? — внезапно спросил Буджуни.

Я застонала, пытаясь ответить вслух, но слова перекатывались на языке, будто камни, тяжелые и острые.

— В день, когда умерла Мешара, ты поцеловала ему руку и что-то шепнула. Я видел сам! Что за слово ты ему дала?

Я в отчаянии замотала головой. Я не давала ему никаких слов.

— Давала, — твердо возразил Буджуни.

Я не могла вспомнить. Память хранила только образы матери и занесенного меча Золтева. И ее повеление молчать.

— Ты совсем не помнишь Тираса? Он был тогда мальчиком. Мальчиком на большом черном коне.

Я закрыла глаза, пытаясь вернуться мыслями в тот день.

— Ты должна вспомнить, — взмолился Буджуни сиплым голосом. — Он с тобой говорил.

Он со мной говорил. Он был… добр. Он улыбался. И назвал мне имя своего коня. Я вспомнила.

Это был самый большой и черный конь, которого я только видела в своей жизни, но он не испугал меня. Я никогда не боялась животных. Их слова были просты и понятны. Этот конь хотел скакать. Ему не нравилось стоять посреди двора неподвижно, но он стоял. Он знал свои обязанности. Принц на его спине тоже хотел пуститься бегом. Ему было скучно, ему осточертела стража вокруг и все эти люди, которые склоняли перед ним колени и смотрели испуганными глазами. Отцу нравилось, когда перед ним кланяются. Мальчику — нет. Он отчаянно мечтал сбежать. Улететь.

Глаза принца обратились к небу, и его тоска стала почти нестерпимой. Ему хотелось превратиться в птицу. Затем он опустил на меня глаза, улыбнулся, и мучившая его тоска — тоска, от которой я бы так хотела его избавить! — немного утихла. Он соскользнул со спины жеребца и протянул мне руку. Я приняла ее без колебаний. Другой рукой мальчик погладил коня по длинному носу.

— Его зовут Микия.

У принца был низкий хриплый голос — голос взрослого мужчины. Я шепотом повторила имя. Микия. Слово было забавным, и мне понравилось, как оно перекатывается на языке.

— Это значит орел, — добавил мальчик. — Потому что он мечтает летать.

Я все еще держала его за руку. Тут мама шагнула вперед, чтобы меня увести. Я торопливо прижала губы к ладони принца и подарила слово, чтобы он мог летать, когда хочет. Микия.

— Микия, — сказала я, и имя округлым камушком скользнуло по моему горлу.

Язык был еще непривычен к речи, и я в отчаянии взглянула на Буджуни, боясь произнести слово неправильно.

— Микия, — повторила я. — Орел.

— Забери его, Птичка, — сказал Буджуни.

Я вновь прижала губы к груди Тираса и прошептала слово, которым нечаянно его прокляла.

— Яиким, — вдохнула я. — Яиким.

Буджуни схватил меня за руку:

— Птичка! Смотри!

Корни волос Тираса стали черными, как уголь, и эта чернота поползла до самых кончиков, словно по ним растекались чернила. Не прошло и нескольких секунд, как рассыпанные по плечам белые пряди сменили цвет на прямо противоположный. Сломанные крылья, под страшным углом торчавшие у него из спины, задрожали и начали сворачиваться, словно пожираемый огнем пергамент, пока не обратились в сверкающий пепел. Тот на мгновение застыл в воздухе, повторяя очертаниями форму крыльев, а затем рассветный ветер унес и его.

Рука Тираса безвольно лежала на груди, когти были разбиты и покрыты кровью. Внезапно они тоже начали меняться, пока не превратились в обычные пальцы с закругленными ногтями, целые и невредимые.

— Тирас! — прохрипела я, умоляя небо, чтобы он открыл глаза и исцелился.

Но он не пошевелился. Даже не дрогнул. Я забрала слово, но это его не вернуло. Я огладила его грудь дрожащими ладонями, оставив на коже полосы собственной крови. А затем из последних сил сплела заклинание исцеления, обращаясь к своей матери, которая так меня любила, к Создателю Слов, который наделил меня этим даром, и самому Тирасу, чья душа уже была вне моей досягаемости.

— Птичка… — беспомощно пробормотал Буджуни. — Наверное, уже слишком поздно.

— Не улетай, мой король. Не улетай, — продолжала молить я, вжимая через ладони жизнь в его небьющееся сердце.

Буджуни поднялся на ноги и заспешил прочь — в поисках лекаря, а может быть, покрывала. Я не знала. Я сидела с закрытыми глазами, руки онемели, губы продолжали шептать бесполезную молитву.

Внезапно чьи-то сильные руки оторвали меня от земли, обняли, словно давно потерянного ребенка, чем ненадолго выпутали из беспросветного кокона отчаяния. Я вскинула взгляд. Кель. Его усталое лицо было искажено горем, а голубые глаза не имели ничего общего с черными озерами, в которые я так жаждала снова окунуться. Я повернула затуманенную голову Тирас по-прежнему лежал на камнях. Небеса его не отдали.

— Отпусти меня, — выговорила я непослушным языком. — Я забрала слово. Но это не помогло.

— Она истекает кровью, капитан. И отказывается покидать короля. Я боюсь, мы потеряем и ее. — Буджуни плакал.

Кель опустился на колени рядом с Тирасом и коснулся лица брата.

— Он умер, Ларк.

Голос Келя был полон скорби, а разум источал слово правда.

— Нет, — прошептала я. — Он еще здесь. Я его чувствую.

Кель покачал головой. Желваки его ходили ходуном, глаза блестели.

— Помоги мне, Кель. Я не Целитель. Но ты — да. Ты можешь.

— Нет! Я не… Я не могу, — прошептал он.

— Помоги ему, и я помогу тебе, — сказала я, повторяя обещание, которое он сам дал мне целую вечность назад, когда еще думал, что я смогу исцелить Тираса.

Взгляд мой начал затуманиваться, облекать мысли в звуки становилось все труднее, но воин опустился рядом со мной и положил обе ладони на грудь Тирасу — туда, где еще недавно были мои.

Слушай его.

— Я не могу… — запротестовал Кель, и его лицо исказилось. Из каждой поры воина сочились надежда и мольба.

Я накрыла его руки своими, помогая услышать ноту Тираса — частоту, которая могла бы вернуть его душу и исцелить тело. Слушай, — снова попросила я. Я без груда могла бы сказать, когда он уловил тон короля — слабый, хрупкий, скорее напоминающий вибрацию, — потому что тот немедленно прояснился и начал разрастаться, пока не превратился в размеренные удары сердца. Кель принялся гудеть — мрачно, неумело, продолжая сомневаться и все же ни на тон не отклоняясь от нужной ноты.

Я вложила в нее все силы, которые еще оставались в моем измученном разуме и теле. Эта нота наполнила мою голову и горло, грудь и руки; я мягко качалась на ее волнах, умоляя небеса даровать королю здоровье, надежду и второй шанс. И когда Тирас открыл глаза — глубокие и черные, словно звездное небо над западными холмами, — я наконец закрыла свои.

Глава 35

Глава 35

Я ПРОСНУЛАСЬ ОТ ТЕПЛОГО яркого света, который проникал в спальню через балконные двери. В комнате было тихо, обычный мирный день за стенами крепости шел своим чередом. Я прислушалась к уютной разноголосице крепости: в коридорах и на площади кипела жизнь, но мысли и слова людей были приглушены, словно их тоже разморило солнцем.

Платья на мне уже не было. Я потянулась под одеялом и прошлась пальцами по боку, ощутив гладкую кожу и более ничего. Затем ладонь скользнула к животу — маленькой выпуклости между тазовых костей, — и задержалась там, в тревоге прислушиваясь. Не прошло и секунды, как я почувствовала ответное движение, едва заметную пульсацию жизни. Я невольно затаила дыхание, и ощущение повторилось снова: невесомая ласка, шепот волны, накатывающей на прибрежный песок.