Я опустился на одно колено рядом с «пострадавшим», игнорируя грязный пол и лужу из соуса. Приятель Кабана и копы смотрели на меня с откровенной насмешкой. Мол, давай, поварёнок, поиграй в лекаря, всё равно тебе конец.

Я аккуратно приподнял тяжёлое веко чиновника. Зрачок был расширен, но реагировал на свет, хоть и вяло. Затем я наклонился ниже, почти касаясь его небритой щеки, и сделал глубокий вдох. В нос ударил резкий, сивушный запах дешёвого пойла, смешанный с чем-то приторно-медицинским, похожим на аптечную настойку. И я заметил главное — кончики пальцев Пузанкова мелко-мелко дрожали. Не как при судорогах, а как при сильном нервном напряжении или… похмелье.

Я медленно поднялся, отряхивая колени.

— Это не пищевое отравление, — громко и отчётливо, чтобы слышал каждый в зале, заявил я.

— Ого, ты у нас теперь и лекарем заделался, поварёнок? — расхохотался дружок Кабана. — Может, ещё и порчу снимешь?

— Мне не нужно быть лекарем, чтобы отличить настоящее отравление от тяжёлого похмелья, смешанного с «Паралепсом», — спокойно, почти лениво парировал я.

Ну не просто же так я усиленно изучал по здешнему интернету ассортимент местных аптек в которых пытался найти нужные мне специи.

При этих словах в зале повисла тишина. Даже хохот провокатора застрял у него в глотке.

— Дешёвая магическая микстура, которую пьют все симулянты в городе, чтобы получить больничный, — продолжал я, глядя прямо в глаза полицейским. — Вызывает жар, озноб, расширение зрачков и лёгкий тремор. У него все симптомы налицо. Спросите любого фармацевта, он вам подтвердит. А теперь, — в моём голосе зазвенел металл, — я бы на вашем месте проверил господина Пузанкова на предмет алкогольного опьянения в рабочее время.

В толпе посетителей прошёл удивлённый шёпот. Моя уверенность была настолько абсолютной, что версия с отравлением начала трещать по швам, как гнилая ткань. Люди переглядывались, и в их глазах вместо подозрения читался уже живой интерес к разоблачению.

— Да что вы его слушаете⁈ — взвизгнул приятель Кабана, понимая, что план летит ко всем чертям. — Он вас заговаривает!

Но было поздно. Один из полицейских, тот, что постарше, нахмурился, подошёл к Пузанкову и тоже принюхался. Его лицо скривилось в брезгливой гримасе.

— И правда, перегаром несёт за версту, — пробурчал он и посмотрел на своего напарника. — Надо тащить его в участок. Пусть там проспится, а потом будем разбираться.

Спектакль был окончен. Занавес. Аплодисментов не последовало, но я чувствовал, что только что выиграл важнейший раунд.

* * *

Поставить диагноз — это, конечно, хорошо, особенно когда делаешь это с видом гения от медицины. Но одних слов, даже таких веских, как мои, было мало. Нужны были факты, улики. Имя. Мне нужно было знать, кто дирижирует этим балаганом, чтобы вырвать дирижёрскую палочку из его наглых рук и засунуть её… ну, скажем, туда, где ей самое место.

Пока Настя и подоспевшие полицейские суетились вокруг «отравленного» Пузанкова, который, кстати, уже начал подозрительно правдоподобно охать и постанывать, я тихонько выскользнул на задний двор. Моя цель была ясна. Главный крикун, тот самый, что первым завопил про отраву, уже успел раствориться в толпе. Но я заметил его подельника — мелкую сошку по кличке Тощий, который как раз пытался, пригибаясь, удрать в спасительную темень переулка.

Парень был довольно шустрым, но это тело, в котором я застрял, оказалось на удивление проворным. Пара длинных, кошачьих прыжков — и вот я уже дышу ему в затылок. Хватка за воротник ветхой куртки, и вот он уже болтается в моей руке, как пойманный за шкирку щенок. Без лишних церемоний я затащил его за гору вонючих мусорных баков, от которых несло чем-то неописуемо мерзким.

Резкий толчок — и Тощий знакомится спиной с холодной кирпичной стеной. Судя по тихому хрусту, знакомство вышло довольно болезненным.

— Поговорим по душам, — мой голос прозвучал тихо, но в узком пространстве между баками и стеной он показался ему, наверное, громче набата.

— Ты охренел, Белославов⁈ — огрызнулся тот, когда увидел, кто его прижал. — Да мои пацаны…

— Нет у тебя никого, придурок, — спокойно парировал я. — Думаешь, я не знаю, кто из вас шестёрка Кабана? Вы слишком часто маячите у меня перед глазами, уже всех запомнил.

— Да пошёл ты, гнида! Я тебе…

Разговаривать с такими — только время терять. Они понимают лишь язык, который обращается напрямую к инстинктам. Моя нога совершила короткое и точное движение, врезавшись ему под колено. Раздался неприятный влажный звук, и Тощий взвыл, начиная сползать по стенке. Я не дал ему упасть, подхватив второй рукой и с хирургической точностью ткнув костяшками пальцев в солнечное сплетение. Бедолага захрипел, жадно глотая воздух, который предательски застрял где-то в горле. Лицо его приобрело очаровательный оттенок перезрелого авокадо.

— А теперь отвечай, утырок, — произнёс я ледяным шёпотом, заглядывая в его полные ужаса глаза. — Кто. Заказал. Музыку?

— А-а-алиев! — высипел он, наконец. — Это всё Алиев! Он Кабану заплатил, а Кабан уже заставил Пузанкова… тот ему должен кучу бабок… в карты проиграл… Сказали, просто шум поднять, попугать…

Кто бы сомневался…

— Благодарю за откровенность, — я разжал пальцы, и обмякшее тело мешком свалилось на грязный асфальт. — Можешь идти. И передай своему боссу, Кабану, что я вношу его в своё стоп-меню. Он — следующее блюдо. И подавать его я буду холодным.

Тощий, неверяще глядя на меня, подскочил и, хромая на одну ногу, прижимая руку к животу и издавая странные хрипящие звуки, скрылся за соседним домом.

Я остался один среди ароматов гниющего мусора. Что ж, теперь у меня на руках было хоть кое-что.

* * *

Идти в полицию с туманными показаниями какого-то Тощего было верхом глупости. Это как пытаться потушить пожар, закидывая его стопками отчётов. Сразу представил эту картину: неповоротливая машина бюрократии со скрипом заведётся, начнёт пожирать бумагу, увязнет в допросах, очных ставках и бесконечных «приходите завтра».

Процесс долгий, муторный и, что самое обидное, почти наверняка бесполезный. Алиев за это время сто раз успел бы всё замять, сунуть кому надо на лапу пару хрустящих купюр и выставить меня последним лжецом и клеветником. Нет уж, увольте. Мне требовалось решение изящное и быстрое. Желательно, с элементами публичной порки для наглядности. Поэтому, недолго думая, я направился прямиком к дому Пузанковых.

Дверь мне открыла женщина, как я надеялся, жена толстяка. Широченная в кости, на голову выше своего благоверного, с такими ручищами, что, казалось, она могла ими не только подковы гнуть, но и чугунные сковородки в бараний рог сворачивать. Она смерила меня тяжёлым взглядом, в котором гостеприимства было меньше, чем сока в пересушенном лимоне.

— Чего тебе, повар? — её голос был низким и густым, как смола, и, казалось, вибрировал где-то в районе фундамента дома.

Видимо, моя репутация бежит впереди паровоза, раз она меня узнала. Хотя… я ведь вёл трансляцию с инспектором. Так чего удивляться, что меня знают?

— Доброго дня, я бы хотел поговорить с супругой господина Пузанкова.

— Я это, — сухо произнесла женщина. — Для тебя, Матрёна Игоревна. Так чего хотел?

— Игорь, но вы и так знаете, Матрёна Игнатьевна. Приятно с вами познакомиться, — спокойно ответил я, глядя ей прямо в глаза без тени страха. — Поговорить хотел. О чести вашей семьи и о глупости вашего мужа.

Она нахмурилась, её брови сошлись на переносице, образуя грозную складку. Но, к моему удивлению, она молча отступила в сторону, пропуская меня в дом. Я вошёл в скромно обставленную, но до скрипа чистую комнату и, не теряя времени на пустые любезности, выложил всё как на духу. Рассказал про карточный долг её муженька бандиту по кличке Кабан. Про гнусный приказ Алиева устроить провокацию в моём заведении. Про дешёвый спектакль с «Паралепсом». И, конечно, про перепуганного до икоты Тощего, который сдал всю эту гнилую схему за пару несильных, но очень убедительных тычков под рёбра.

— Ваш муж не просто позорит вашу фамилию, участвуя в этом балагане, — закончил я свой короткий, но ёмкий монолог, внимательно наблюдая, как меняется её лицо. — Он делает из вас, уважаемая Матрёна Игнатьевна, посмешище для всего города. Завтра же все бабки на рынке будут шептаться, что муж ваш — безвольная тряпка и марионетка в руках проходимцев.

Лицо Матрёны из грозно-недоверчивого медленно налилось багровым цветом. Она ничего не сказала. Ни единого слова. Просто молча развернулась на каблуках, отчего половицы жалобно скрипнули, и промаршировала на кухню. Через секунду она вернулась. В руках она держала скалку. Нет, это была не просто скалка. Это был Скалка-Прародитель, Скалка-Царь, вырезанный, казалось, из цельного ствола векового дуба. Орудие, которым можно было не только раскатывать тесто для пирогов, но и, вероятно, отбиваться от вражеской пехоты в чистом поле.

— Спасибо за информацию, Белославов, — прорычала она, угрожающе взвешивая дубовый аргумент в руке. — Я сама проведу с Семёном воспитательную беседу. Очень подробную. С наглядными примерами и практическими занятиями.

Я счёл за благо немедленно ретироваться. Думаю, Пузанкову было бы полезнее остаться в участке. Но нет, когда я позвонил сержанту Петрову, тот сказал, что толстяка отпустили. Что ж, это уже не мои проблемы…