– Серьезно? Вот те раз! А у меня там до сих пор год рождения шестьдесят пятый! А все оттого, что мне было лень заменить удостоверение… Похож я на того, кто родился в шестьдесят пятом, а?

– Что ты, что я, выглядим на двадцать. Конечно, не похож.

– А, и что ж делать-то? Эй, может, мне на обычный поезд пересесть? Или все будет норм? Люди ж нас не могут толком различать.

Голос друга был полон колебаний и тревоги.

Ему так хотелось прокатиться на этом поезде? Он ведь даже удостоверение личности не обновляет, мог бы через врата путешествовать, зачем полез в поезд?

Я не собирался прекращать над ним подтрунивать, а потому медленно двинулся вперед, говоря:

– Там электронная регистрация мест, поэтому проводники будут знать, где ты сидишь. Ну, если хочешь проверить, садись в поезд.

– Но мне так хочется на нем прокатиться… Эх, была не была! Сажусь. Как-нибудь вывернусь!

– Знаешь ведь, что будет, если тебя поймают? Тебя могут отправить обратно в Мёнбуджон.

– Эй, ты ж мне поможешь в случае чего? Да и в крайнем случае меня просто загребут в полицию. Хён, верю только тебе одному!

– Но с чего мне тебе помогать?

– Как это «с чего»? Мы ж одна команда, а? Ладно, позже свидимся. Обязательно встреть меня на Сеульском вокзале!

Он бросил трубку, даже не выслушав моего ответа. Я вздохнул точно так же, как раздраженные жарой люди вокруг. Команда, значит? И когда уже исчезнет система «Трех жнецов»? Думаю, на это пара сотен лет потребуется… Будут ли тогда вообще существовать жнецы? Ведь люди так безжалостны к миру, в котором живут! Дымка, поднимавшаяся от асфальта, дрожала так, что казалось, она вот-вот расплавит и машины, и человеческую кожу. Крепкая, влажная энергия. Аж дышать трудно. А ведь в прошлом такого не было… Такое чувство, что съеденный утром кимбап[9] поднимается вверх по горлу. Конечно, с телом жнеца ничего подобного произойти не может.

* * *

К тому времени, как я дошел до одной из улиц Чонно Сам-га, количество людей заметно уменьшилось. В конце дороги, протянувшейся прямой линией, я увидел ворота Тонхвамун дворца Чхандоккун. Думая, что мне следует зайти туда в следующий выходной, я свернул в переулок по направлению к святилищу Чонмё.

Через некоторое время, когда я подошел к нему, увидел несколько человек, стоявших в ожидании экскурсии. В будние дни святилище можно посещать только в установленное время и в сопровождении сотрудников, но я направился прямо к Ведэмуну (главным воротам Чонмё), даже не взглянув в сторону касс. Несмотря на то что я прошел мимо людей в очереди и встал прямо перед сотрудником, проверяющим билеты, никто из них не посмотрел на меня.

– Ах, какая жара, – слабым голосом сказала какая-то женщина, обмахиваясь рукой, как веером.

Над головой женщины, на которую я случайно посмотрел, виднелись наполовину открытые деревянные врата. Ее путь был пройден лишь наполовину, а значит, ее ждала еще долгая жизнь. А вот у старухи рядом с ней врата готовы были вот-вот распахнуться. Ничего себе, похоже, ей совсем недолго осталось.

– Это сотрудник? – тихим голосом пробормотала старуха, с опозданием заметив меня.

Люди, близкие к смерти, чувствуют присутствие жнецов потустороннего мира. Я, сделав вид, что ничего не услышал, спокойно прошел через вход.

– Теперь, кажется, буду жить, – неосознанно пробормотал я про себя, почувствовав, что могу дышать полной грудью.

Как и подобает месту, где поклоняются священному духу, эта земля источала чистую энергию. Я глубоко вздохнул и расправил съежившиеся плечи. Возможно, из-за балбеса-друга отдохнуть как следует не получится, но я был рад, что у меня появилась хотя бы короткая передышка.

Почему так много людей умирает или хочет умереть? Это был один из тех вопросов, которыми я постоянно задавался с тех пор, как стал жнецом.

Безучастно прогуливаясь, я в конце концов сам не заметил, как дошел до Аккончхона, расположенного в самом конце Чонмё. Пока я сидел и молча дышал, прислонившись к столбу, внутри святилища собралась группа людей. Это они только что ждали экскурсии у входа. Сидя в небольшом отдалении, я, вполуха слушая комментарии сотрудника, наблюдал, как они фотографируют. Но вдруг один юноша повернулся и посмотрел в мою сторону.

Его лицо было слишком юным, чтобы назвать его взрослым. Хоть он и был довольно высоким, но выглядел не старше студента. Глядя на его жизненный путь, я понял, что он был молодым человеком, которому предстояло еще жить и жить. Почему же он смотрит сюда? Я оглянулся, чтобы проверить, нет ли где поблизости белок, но ни одной не заметил. Так куда же он смотрит? Слегка поднявшись, я огляделся по сторонам. Парень все еще настойчиво смотрел в мою сторону, еще больше округлив глаза.

– Быть не может… Он что, видит меня?

Словно уловив что-то в этом удивленном бормотании, парень нахмурился. Он правда меня видит? Я сделал шаг в сторону. Чтобы человек, далекий от смерти, увидел жнеца, он должен точно знать, где тот находится, и долго смотреть туда. Но тот парень узнал меня с самого начала. Выходит, он…

– Решил покончить жизнь самоубийством.

Теперь хлопот не оберешься. Под настойчивым взглядом парня я развернулся и направился к выходу из храма Чонмё. Бегло глянув на его жизненный путь, я убедился, что он был молод.

Ли Чонун, 20 лет, бросил школу и сдал квалификационный экзамен, чтобы получить аттестат, в настоящее время готовится ко второй пересдаче вступительных в университет, живет с котом.

Прошлые годы Ли Чонуна, составлявшие его жизненный путь, быстро пронеслись у меня в голове. Его родители развелись из-за множества проблем, среди которых было и насилие. Сейчас он живет один. Хотя деньги на повседневные расходы ему присылают, он, похоже, подрабатывает, чтобы немного подкопить. Если все так, непохоже, чтобы он особенно страдал, а судя по тому, что истории болезни я не видел, считать, что у него депрессия, я не мог. Выходит, причина все-таки в домашних раздорах?

Но раз в семейной жизни все так запутано, я не могу это решить…

Я замер на месте так поспешно, что на грунтовой дороге ясно отпечатались следы моих кроссовок. А все потому, что в записях о жизни Ли Чонуна был мой образ.

Выходит, я с ним уже встречался.

Пять лет назад, в сезон дождей, когда за окном лило как из ведра. Тогда я вмешался в дело жизни и смерти одного ребенка, в соответствии с правилами Мёнбуджона, и, к счастью, он продолжил жить дальше.

Этим ребенком был пятнадцатилетний Ли Чонун, я не позволил ему совершить самоубийство, и он снова может видеть меня.

А… Вот же черт.

* * *

Я прикрыл голову, которая была так же переполнена мыслями, как Сеульский вокзал – людьми, и зачем-то поправил воротник рубашки.

Ты снова видишь меня, словно показывая, что трудности, через которые я прошел тогда, не возымели никакого успеха? Выходит, снова решил покончить с жизнью? Смогу ли я остановить тебя на этот раз?

Я продолжал тревожиться, поправляя очки в роговой оправе.

Однако вскоре мое беспокойство прервали крики друга, который со страшной скоростью бежал ко мне. Мы с ним давно не виделись, сейчас у него были огненно-рыжие волосы, на глазах – заостренные темные очки, на нем была повседневная одежда, подчеркивающая его уникальную индивидуальность. Он был похож на человека, собравшегося выйти на сцену какого-то представления.

– Эй! Ты ж меня обманул, да?!

– Давай-ка потише.

– Проверка, говоришь? Да кому вообще надо было проверять мои документы?! Из-за тебя я жутко натерпелся! Боялся, что меня сотрудники схватят, пришлось сидеть скрючившись всю дорогу! Как ты посмел так испортить мою первую поездку на KTX?!

– Ну и что с того? Уже и пошутить над другом нельзя? А, Чхоль?[10]

– Шутить тоже надо в меру! Ух, ну тебя!

– Ты поел?

– Когда б я успел? Купи-ка что-нить.

Я усмехнулся, увидев, как Чхоль тут же успокоился, стоило мне заговорить о еде. Несмотря на его модный и яркий внешний вид, внутри он оставался все тем же. В то время как другие жнецы выбирали обычные очки с эффектом телескопа (специального телескопа, который позволяет жнецам издалека видеть записи о жизнях людей), Чхоль выбирал солнцезащитные, которые выделялись бы издалека и соответствовали его уникальному стилю. Среди жнецов, большинство из которых выглядели мрачными и строгими, Чхоль был полон индивидуальности.

– Давненько я в Сеуле не бывал. Есть тут неплохой ресторанчик?

– Раньше был. Рядом со станцией Хвехён, но его пожилая хозяйка недавно ушла в мир иной.

– Эх, вот как? Ну, я тоже сейчас питаюсь только куксу[11] на рынке Сомун, в ресторане, хозяйке которого недолго осталось. Мы такими темпами с голоду-то не окочуримся? – простонал Чхоль с бесконечным сожалением на лице. А все потому, что жнецы могут есть только в тех ресторанах, которыми управляют люди, близкие к смерти.

Жнецы обычно приходят к старикам, чтобы поесть и купить у них разные вещи. С нами ничего не случится, даже если мы не будем есть, но те жнецы, которые часто бывают по работе в мире живых, смотрят на еду как на маленькое удовольствие.

Пока я раздумывал, нет ли поблизости хорошего места, где можно поесть, Чхоль, оглядывавший Сеульский вокзал так, словно для него все было в новинку, закричал:

– Эй, что на тебе за штаны?! Сколько ты в них уже ходишь?!

– Что?

– Да эти твои черные штаны! У них же все края растрепались. Ты вообще покупаешь себе одежду?