– Нет, – едва разлепив пересохшие губы, сказал принц.

– Трус! Изменник! Ты – слабый! – винил его Ферроль.

Его лицо, перекошенное ненавистью, заливалось кровью из носа и выглядело пугающе, потому что теперь Озанна принес с собой страх из того места, в которое заглянул.

– Ты прав. Но я не буду. – Он протянул руку чародею. – Вставай, я доведу тебя до выхода.

– Слабак! Я остаюсь!

– Рассвет уже скоро. Тебя здесь замурует. – Озанна не убирал руки, но Ферроль плюнул ему на ладонь.

Принц без обиды вытер ее о полы плаща.

– Как знаешь.

– Я буду пытаться! Я не устану пытаться! – орал он вслед Озанне. – Будь ты проклят! Будьте вы все прокляты!

Его эхо гнало Озанну до самого выхода, и, когда он покинул пещеру, уже рассвело – в темноте туннеля принц не узнал о взошедшем солнце. Но проход остался свободен, а Гарлон дожидался его с остальным лагерем. Выходя, Озанна задрал голову и увидел странное – камни будто замерли в полете, когда уже катились с откоса. Принц вопросительно оглядел дожидавшихся его людей. Гарлон ответил:

– Как мне ни было жаль, а я – человек слова и должен был сдержать его, с рассветом сбросив груз с плеч. Но никто же не запретил мне подсказывать графу, как ему распорядиться его умением, – улыбнулся рыцарь, глядя на смущенного Бланша.

– Это ты сотворил? – восхищенно спросил Озанна, оглядывая огромные валуны, повисшие в воздухе.

– Да, – скромно ответил Бланш. – Но благодари за идею сэра Гарлона. Я расплатился только условием, при котором им будет суждено упасть.

– И?

– Когда туда войдет один человек – чтобы никто больше не нарушал правила.

– Большое чудо, должен вам сказать, – оценил его умения сэр Гарлон. – Для ученика, лишь ставшего на путь сознательного творения, удивительное! Но что же Руперт Ферроль?

Принц виновато мотнул головой.

– Он обезумел и захотел остаться.

А потом Озанна решил обезопасить это место еще больше.

– Сэр Гарлон, я вынужден настаивать на том, чтобы вы пошли с нами.

– Здесь мой пост.

– В нем больше нет нужды. Если однажды найдется тот, кому захочется потревожить Эльфреда, он сделает это по всем правилам. Но лучше бы – нет.

* * *

Счастливые дни Оды наступили: она больше не боялась за жизнь свою, матушки и брата. Весть о том, что Озанна уже на пути в Эскалот, принес сам Годелев. Он же заверил ее, что дождется с ней Озанну, чтобы возвести наследника на престол и приглядеть за неспокойной столицей. Благостные дни, такие светлые в белом снегу, ясном небе и добрых новостях, омрачали черные одежды Оды. Она проводила Йомму, передав его душу в вечные объятия Дамы. Он умирал мучительно – от заражения крови после того, как Ги испустил дух. Ода не отходила от постели Йоммы, даже когда он спал. Она не хотела, чтобы брат, не привыкший жить в одиночестве, умер, не найдя поблизости теплых рук. Даже пройдя сквозь весь Эскалот и долгую ночь ложной свадьбы, Ода не сомневалась, что трое суток, пока умирали ГиЙомма, стали самым тяжелым испытанием. Ги клял всех, плевался, плакал от несправедливости, что умирает раньше Йоммы, требовал записать королевское завещание. Но лекарь Джошуа диагностировал предсмертную горячку, и безумного короля никто не послушал. Все понимали, отчего Ги догорал в последние часы – от безмерной зависти к Йомме вкупе с непониманием. Как так, думал он, случилось, что с его стороны постели не нашлось никого, кто бы пришел прощаться, сожалеть, плакать и молиться? Почему Ода сжимает левую неполноценную руку, почему Годелев выказывает соболезнования его брату, почему Ивонна просит у Йоммы прощения за то, что не стала им матерью, почему слуги, уносящие нетронутые тарелки и ночные горшки, с благодарностью кланяются герцогу, а не королю? А когда голова Ги обмякла, Йомма посмотрел на соседнюю подушку тяжелым, проникновенным взглядом, а после – на Оду, на тесный мир вокруг, и сказал: «Не знаю уж, сколько у меня времени. Но не могу поверить, что проведу его свободным». Йомма покинул Оду тихо и безмолвно, она догадалась о том только потому, что большой палец левой руки перестал гладить ее костяшки. Ода поднесла маленькое зеркало к губам Йоммы и заплакала, когда его гладь осталась не замутненной дыханием.

Озанна, прибывший в столицу, увидел сестру в трауре и запаниковал.

– Ода! – воскликнув, Озанна обнял ее и тут же отодвинул, чтобы оглядеть и убедиться, что наряд ее полностью черен. – Что с матушкой? Где она?

– Будь покоен, она в здравии, просто ушла на вечернюю молитву в недостроенный собор к брату Джонату. Это… это из-за Йоммы. И, конечно, Ги.

– Носишь по нему формальный траур, а он и такого не заслужил. – Озанна, еще в дороге узнавший о ложной свадьбе, не жалел о брате. – Ты ему не вдова. Он же ничего тебе не сделал?..

Он спросил почти шепотом и с замершим сердцем. Ода стыдливо покривилась и помотала головой.

– Нет, ничего. Да и венчания никакого не было – он выставил уличную девку в моем платье. Я только сожалею о Йомме.

Озанна выдохнул и поспешил успокоить сестру в объятиях. Вопрос коронации стоял остро – страна уже корчилась в смуте, и необходимость фигуры в короне во дворце Эскалота стала всем очевидна. На совете сидели доверенные лица Ивонны, сама вдовствующая королева, Озанна, Ода и приглашенный Годелев, потому что среди прочего решалась и судьба его невесты. Приехала даже леди Бэсс.

– Это будет самый быстрый совет, ведь наследник очевиден, – начала Ивонна.

– Не всем, матушка, – отозвался Озанна. – О первенстве Оды всем известно.

– Но я уступаю, – тут же заверила она. – И по закону, и по собственному желанию.

– Я не сомневался, но дело не в тебе, – ответил Озанна. – Людям не нравится быть обманутыми. А Лейтины их обманули. Мы должны заверить народ в том, что впредь такого разлада меж нами не случится.

Совет молчал, внимая принцу, – тот был прав, и правота его нависла над Эскалотом церемониальным мечом, каким обычно рубят королевские головы.

– Теперь недовольных не устроит любой из вариантов, потому что мы просто показали им эти варианты, – продолжил Озанна.

– Вы во всем правы, Ваше Высочество, – подтвердила леди Бэсс. – Но что с вашим делом, ради которого Руперт Ферроль навсегда остался в пещере? Вы принесли с собой весть об успехе?

– Нет, леди Бэсс, не принес. Все потому, что в том деле не могло найтись успеха больше, чем потерь. Я выбрал меньшее из зол, пусть для вас сравнение и не будет очевидным, – туманно отвечал Озанна.

Леди вскинула брови и не стала спорить.

– Но вы же примете правление и возложите на себя корону? – спросил Годелев.

– Да, сир, но я бы предпочел стать рыцарем прежде, чем королем. – Печальная улыбка тронула губы Озанны.

– Я бы предложил вам посвящение, но в нем не будет чести.

– Согласен, отказался бы и сам.

– Так что тревожит тебя, Озанна? – спросила Ода.

Он взглянул на Ивонну и задал вопрос:

– Кто из вас, матушка или леди Бэсс, желает поведать нам поучительную историю об изгнании фей и семейных проклятиях?

– На вас проклятие прервалось! Вы родились здоровыми! – с надеждой произнесла Ивонна.

– И здорово нахватали проблем – как раз на двоих. В этом ведь смысл проклятия, леди Бэсс? Всегда разделять нас?

Фея встала со своего места и прошлась вдоль сидящих в ряд Лейтинов, рассуждая:

– Верно говорите, принц, в этом смысл: делить ваши земли, вашу кровь, чтобы гордыня, свойственная роду, тоже делилась поровну между его членами. И чтобы власть не сосредотачивалась в одних руках – это все‑таки и наказание.

– Какая форма смирения устроит фей?

– Принц, вы как дитя! – всплеснула руками леди Бэсс. – Кто же даст вам ответ, когда именно он и снимет с вас проклятие?

– В последнее время я только и делаю, что отказываюсь от власти и от величия, но мне почему‑то продолжают их упорно подсовывать, – пожаловался Озанна, скрестив пальцы на животе. – Ежели я вновь отрину королевские права в пользу единства моей семьи и народа, вы простите Лейтинов?

Заинтересованный взгляд леди Бэсс встретился с пронзительным взором принца.

– Изложите подробнее, – попросила она.

– Я приму правление и возложу на себя корону, но только чтобы сохранить покой в семье сестры. Однако я не возьму жены и не рожу детей. На мне прервется мужская ветвь Лейтинов…

– Не делай этого, прошу! – взмолилась Ивонна, вскочив во весь рост.

Но Озанна усадил ее на место одним взглядом.

– А мои племянники, – он указал на Оду и Годелева, – станут наследниками, но уже не разделенных королевств, а единого Эскалота. Да, сир, я предлагаю вам равный обмен: присоединиться к моему королевству, спустя поколение, но править в нем будет ваша династия.

Над их увенчанными головами снова повисло молчание, но теперь в нем порхала надежда на новый лучший мир. Годелев с интересом глядел на всех присутствующих, и первой заговорила леди Бэсс:

– Фей устроит такое решение.

– Если вы даете гарантию, что не станете наказывать за грехи деда мою сестру, то я отменю его указ. Феи, желающие того, могут вернуться в свои эскалотские земли, – пообещал Озанна.

В благодарность леди Бэсс присела в глубоком реверансе.

– Это складный договор, и мне стало бы неловко его нарушать своим отказом, – принялся размышлять вслух Годелев. – Я хочу спросить принцессу, чего бы желала она?

Ода не ожидала, что ей дадут слово в столь важном обсуждении, а потому сначала робко пожала плечами, а потом ответила: