Оценил — ещё как оценил! Даже попросил с пяток коробок выкупить. Я, разумеется, не продал — подарил два десятка. Пусть знакомцам раздаёт да рассказывает, что в дороге лучше моего «Дымка» ничего не придумать. Из уст столь уважаемого человека такая реклама может дорогого стоить.

С нетерпением ждал, когда вновь увижу свой московский домик на Никольской — стал им почему-то дорожить. И вот наконец, мы въехали на знакомую улицу, и показался он: стоит, родимый, целёхонький, а из трубы тянется едва заметный дымок.

Постучались. Калитка отворилась, и я увидел сонного Владимира, которого, видимо, разбудил. Но он мог вернуться со смены и, несмотря на день, вполне имел право отдыхать.

— Алексей Алексеевич! Ну наконец-то! — обрадовался он, причём куда сильнее, чем, пожалуй, следовало бы.

— Отворяй ворота, — велю я. — Карету загоним. Всё ли у нас в порядке? Лизавета да Аксинья здесь? Хозяйство цело?

— Всё хорошо, — отозвался Владимир. — Дома эти две курицы: зря только жалованье получают. Дел у них никаких, разве что огород заставил в порядок привести…

— Батюшки, радость-то какая!

Ко мне навстречу бежит Лизавета.

Ну, слава Богу — будет хоть кого за зад ущипнуть, а то я, признаться, по женской ласке изголодал. Организм-то молодой, требует своего, чего уж там.

Правда, я ей вроде как обещал не приставать, да и она сама говорила, что девушка порядочная… Но ведь как радуется моему возвращению! И в лице просветлела, и кланяется чуть ли не до земли, а в голосе — сплошная милая нежность.

А может, это она просто… в чём провинилась, пока меня не было?

— Идём в дом. Тимоха, вещи сначала отнеси, да потом лошадьми займешься, — отдаю я распоряжения.

— Нет у нас ничего, окромя щей вчерашних, — засуетилась Лизавета. — А, может, пирожков по-быстрому? Мне бы на рынок только сбегать…

— Да беги, чего уж… — машу рукой. — Баньку только потом затопи!

— С этим делом и я могу управиться. Сам хотел, да дров жалко стало, — предложил Владимир. И тут же, без перехода запричитал:

— Ох, тут такое случилось…

— Ну? — насторожился я.

— Из Императорского университета гонец приходил, — мнётся Владимир. — Просили, чтоб, как только прибудете, так сразу к ним пожаловали… как же ж… в обчество… тьфу ты, вылетело из головы…

— Русской словесности, что ли? — подсказал я.

— Оно самое, — обрадованно кивнул он. — Сказывали, дело-де особой важности! Прямо не терпит отлагательства, говорят!

Чё им надо-то? Стих, что ли, опять сочинить? Верноподданический, к примеру… К коронации.

Мы, в принципе, с Тимохой припомнили всякого — штук тридцать наберётся, разной степени гениальности. Но чтоб прямо вот подходящий — торжественный, цареугодный — такого, признаться, нет.

Ну почти. Тимоха выдал тут одно четверостишие…

В доме — чистота и порядок. Даже в моей комнате, куда, по идее, и заходить было не велено. В маленькой каморке, по всему видно, обитает Владимир — всё по-солдатски аккуратно. А наверху, куда я не поленился подняться, уже видны следы работ: утепляют второй этаж. Войлоком стены ещё не обшивали, зато трубу умельцы уже проложили. Жаровника на втором этаже не будет, но ничего — в кухоньке можно топить сразу на два этажа.

— Надо будет добавить полтора серебром, мастер сказывал… — сообщила Аксинья, выглядевшая неважно. Видать, прихварывает, бедняга. А ведь и не стара ещё — лет сорок ей всего.

— Это я сам с ними поговорю… Ишь, добавить им! А за что? Когда договаривались, сразу не видели, что и сколько будет стоить? — проворчал я. — Лизок, ты лучше скажи: деньги я тебе когда отдать должен? Месяц-то, поди, уже прошёл?

— Нет ещё. Да перед коронацией ежели дадите — то и ладно будет, — ответила девушка.

— Ну и славно. Ступай, хозяйничай, — сказал я и по-хозяйски хлопнул Елизавету по крепкому заду.

Ну а что? Пусть привыкает к барской ласке. Насиловать, разумеется, не собираюсь — воспитание не позволит. А вот ежели девица будет не против… случая упускать не стану.

Банька, ужин без вина — так как в доме его не оказалось — потом сон. Тимоха, как верный оруженосец, разместился со мной в комнате — на полу, на тюфяке. Ничего, терпимо.

Завтра Владимир уходит на смену, а послезавтра и вовсе съедет от нас, так что Тимоха переберётся в свою каморку. Там, конечно, тесновато — вполовину моей комнаты, — зато печка рядом и койка своя, личная.

Утром собираюсь в университет. На этот раз без Тимохи. Коням отдых нужен, я лучше возьму какого-нибудь лихача… а впрочем, и он мне не нужен. Дождик, гляжу, уже прошёл, так что прогуляюсь до места учёбы пешком — и полезно, и экономия.

А хорошо в Москве! Иду по нарядной Никольской — после дождя мостовая блестит, тротуар чист, воздух на удивление свеж. Печное отопление тут, конечно, есть, но это же не деревня: не избы стоят, а господские дома. Трубы высоко, сажа вверх уходит, да и участки большие — не натыканы домишки один к одному, как у нас в Костроме. Для меня, костромича из будущего, так и вовсе благодать: ни тебе гари, ни копоти, ни запаха бензина.

Вот разве что кони гадят… Но я иду по тротуару, так что риск попасть в яблоко минимальный.

А вот толкучка уже начинает ощущаться: часто навстречу попадаются военные — не иначе, за порядком перед торжеством присматривают. И немало их: пока шёл, чуть ли не роту насчитал. А вот студентов что-то не видать.

Чем ближе к Университету, тем свободнее становился мой шаг: Кремль уже не давил своим величием. А вон и здание моей будущей альма-матер, куда на кафедру словесности мне назначено явиться в любое время.

Иду по коридору, ищу нужную дверь… и вдруг слышу голоса. Мужские, степенные, и вроде как обсуждают что-то важное.

Дверь в кабинет кафедры приоткрыта, и мне всё прекрасно слышно. Грех не воспользоваться моментом, поэтому останавливаюсь и прислушиваюсь.

Один голос принадлежит Мерзлякову — декану словесности. Второй, похоже, Давыдову — декану кафедры истории, статистики и географии Российского государства.

— Из поэтов, пожалуй, кроме Василия Жуковского, на коронацию и звать-то некого, — задумчиво протянул Мерзляков.

— Ну уж воспитатель наследника и камергер двора там быть обязан, — согласился с ним Давыдов.

— А вот Пушкина не пригласили, хоть и вызвали из Михайловского. Политически он неблагонадёжен, да и чина не имеет, — продолжил Мерзляков с оттенком сожаления. — Впрочем, слыхал, император после коронации его всё же примет.

— Батюшкову, говорят, уже получше, да всё же болен… А ну как худо станет на коронации?

— Петя Вяземский, пожалуй, и при дворе, но приглашения нет!

— Денис Давыдов разве что. На службе, фигура известная. Но как поэт, увы, слабоват, — вздохнул историк. — А от нас, как на грех, требуют новое имя!

— Так что только и остаётся наше молодое дарование из Костромы… Да вот беда — нет его в Москве! А государю, говорят, и про Бородино, и про чувства слог понравился…

В этот момент меня прошиб пот. С какого перепугу я должен идти на коронацию? Нет там, конечно, будут и люди незнатные — купечество там или городские представители… Но я зачем?

Решительно стучусь и захожу с самой радостной миной, которую только смог изобразить.

— Ба! На ловца и зверь бежит! — радуется мне Алексей Федорович Мерзляков, не погнушавшийся протянуть руку первым. Давыдов тоже приветствует рукопожатием, и оно у него крепкое, в отличие от рыхлого Мерзлякова.

Усаживают за стол, участливо предлагают чаю, но я отказываюсь, решая сразу обсудить тему коронации.

Но оказалось, меня на неё вовсе не ждут, а просто хотели бы пустячок… от Московского императорского университета — виршу в подарок. Прочтёт ли её император Николай — ещё вопрос. Может, и не взглянет вовсе.

Варианты у них, разумеется, имелись разные. Однако на меня смотрят с интересом и надеждой.

Готовясь к сегодняшней встрече, мы с Тимохой вчера весь вечер вспоминали что-нибудь подходящее к случаю. Ко мне в голову, как назло, лезла какая-то чушь из «Дня выборов»:

Не то чтобы совсем не по теме… но, боюсь, для этого времени про выборы ещё рановато.

Тимоха же выдал куда более уместное. Из Тютчева, вроде.

Строки, конечно, хорошие — слов нет. Только вот про царя ни слова, а без этого, боюсь, не обойдётся…

Хотя — что мешает мне самому что-нибудь добавить? Поэт я или… Ладно, во всяком случае, человек образованный и начитанный. Неужели пару подходящих строк не придумаю?

Наморщив лоб, под насмешливым взглядом Тимохи, я выдал, как мне показалось, вполне подходящее продолжение:

М-да… Корявенько, конечно. Особенно про «руку невидимого взора». Я даже попытался представить себе эту конструкцию — и не смог. Ну да ничего: первое четверостишие всё равно хорошее, а остальное, авось, простят.

Зачитываю учёным мужам наше с Тимохой… тьфу, с Тютчевым, творение.

— Ну что я говорил! — обрадовался Иван Иванович Давыдов. — Уже кое-что! А ещё, Лёша?

— Увы, по заказу творить трудно, — развожу руками. — Больше ничего достойного не выходит.

— Да и эти строки весьма недурны, — почти в унисон хвалят меня они.

— Последнюю, разве что, подправить… — с сомнением заметил Мерзляков.

— Что вы! — тут же возразил Давыдов. — Отличная метафора! Вспомните хотя бы, как у Василия Андреевича Жуковского… «И тень его незрима, но велика», помните?

И, перебивая друг друга, они принялись горячо спорить — с цитатами и возгласами вроде: «Позвольте!», «Смысл теряется без соседних строф» и даже резким, почти обвинительным: «Вы смешиваете грамматику с поэтикой!»