– Что ты предлагаешь вместо нее?

– Прощение.

– Прощение? – усмехнулась Уна. – Это прекрасная мысль, но мы не можем изменить столетия войны. Она у нас в крови.

– Тогда диализ.

– Как всегда, непрактично. – Уна безэмоционально рассмеялась, прерывистый звук превратился во вздох. – Мне жаль, Рен. Мне правда жаль.

Именно это и прорвало плотину. Это тихое наивное «правда».

– Я прощаю тебя. И мне тоже жаль. Я никогда не хотела обидеть тебя. Я никогда не хотела требовать от тебя многого. После того как меня отстранили, я была так напугана, что не могла ясно видеть. Я не могла отказаться от Байерса и так волновалась, что ты будешь следующей. Была часть меня, которая все еще…

Уна поморщилась.

– Ты не обязана говорить это.

– Я должна. Это не исчезнет просто так. Я все еще любила тебя, Уна.

– Я знаю, – хрипло произнесла она. – Но я никогда не могла дать то, что тебе было нужно.

Конечно, она не могла этого сделать. Уже несколько недель Рен знала это. В Колвик-Холле она была слишком занята, чтобы много думать об Уне, а когда вспомнила, то поняла, что это была не та тоска, которую она испытывала в Дану. Рен все еще любила ее. Просто уже не так, как раньше.

– Теперь я это знаю, – сказала Рен. – Как же я хотела бы, чтобы мы поговорили об этом раньше.

– Я была трусихой. – Уна склонила голову. – Я всегда верила, что ничего не боюсь, пока… близость с тобой не сделала меня уязвимой. Может быть, я эгоистка, но я не могла нарушить запрет на отношения между солдатами и поставить тебя выше работы.

– Я понимаю.

Теперь вдруг все, что было между ними, стало слишком обнаженным. Ужасный клубок боли, гнева и замешательства немного распутался. Рен показалось, что у Уны дрожит подбородок.

«В день, когда Уна заплачет, я сломаюсь. Как и весь мир».

– Тогда решено, – хрипло сказала Уна. – Мы обе поступили неправильно. Но мы оставим это позади и пойдем дальше.

– Хотя если оценивать это количественно, я больше виновата. Я, наверное, нарушила все статьи Кодекса военной юстиции Дану.