В груди что-то резко кольнуло, не больнее укола иглы. И тут из нее полилась магия. Нить мерцала, как будто она держала между пальцами тонкий луч солнечного света. Мягкое сияние залило комнату, заиграв на золотых рамах картин, на сверкающих латунных пуговицах, украшающих диваны.

Кит выругался так тихо, что она чуть не пропустила это мимо ушей.

Все исчезло, кроме них двоих и нежной тоски, вдетой в игольное ушко. Его губы разошлись, и свет ее магии наполнил его глаза светом. По ее шее разлилось тепло, а в животе зародился странный трепет. Если бы она не знала, то сказала бы, что в его взгляде читалось удивление.

Нет, ей все привиделось. Она отвела от него взгляд и начала пришивать к рисунку маленькие золотые украшения. К тому времени как она закончила, лепестки казались пронизанными солнечным светом, а все листья – жемчужными от росы. Осторожно, как только могла, она обрезала нитки и вынула ткань из обруча.

– Это немногое из того, что я умею, но мне не хотелось бы держать вас здесь весь день. – Она протянула платок Киту. – Надеюсь, это даст вам представление о том, что я могу сделать.

Когда Кит взял у нее платок, он словно помолодел лет на пять. Его глаза затуманились от воспоминаний, которые унесли его куда-то далеко-далеко. Но эффект был достигнут, хоть и исчез быстрее, чем она успела моргнуть. Он выронил платок, словно тот обжег его. У Нив екнуло сердце, когда она увидела, что платок лежит на полу скомканный. На мгновение он уставился на него, и по его шее поползла краснота.

– Какая-то уловка, – ядовито сказал Кит.

Джек избавил Нив от необходимости защищаться.

– И чтобы я больше не слышал от тебя ни единого возражения. Мисс О’Коннор – лучшая швея, которую я смог найти, и результат ее работы также будет самым лучшим.

Кит поднялся с едва сдерживаемой злобой загнанного животного. Он был на целую голову ниже своего брата, но его гнев заполнил всю комнату.

– Я скорее не надену на свою свадьбу вообще ничего, чем что-либо из того, на что она хотя бы раз взглянула.

Гнев и смятение кипели в ней, она задрожала от усилий сдержаться. На глаза навернулись непрошеные слезы. Уловка? Она научилась шить у бабушки еще до того, как научилась ходить. Она посвятила свою жизнь освоению ремесла, которое было самым чистым и честным занятием, которое она знала. Она вложила в этот платок частичку своей души, а Кит вел себя так, словно она плюнула ему на ботинки. Больнее всего то, что он не обратился к Нив напрямую и даже не взглянул на нее.

– Хватит, – оборвал его Джек, – я уже все решил. Двор очарован ее работой, а король Кастилии прибудет с инфантой Розой через два дня. Ты слишком долго находился вдали от двора, брат. Полагаю, ты захочешь произвести хорошее впечатление.

Кит замолчал. К удивлению Нив, он ничего не сказал.

Вдали от двора? Для молодых дворян не было ничего необычного в том, чтобы отправляться в длительные путешествия, но Джек так это сказал… словно его брат отбывал наказание.

– Что касается вас, мисс О’Коннор, – устало продолжил Джек, – сообщите моим слугам, что вам нужно, и я распоряжусь, чтобы вам это предоставили. Разумеется, если вы не передумали.

– Нет, не передумала, сэр. Благодарю! – Эта фраза прозвучала слишком громко. Пытаясь сдержать себя, она сделала реверанс в его сторону. – Я не упущу этого шанса.

В этот момент в дверь неуверенно постучали. Она слегка приоткрылась, и приглушенный голос сказал:

– Вам послание, ваше высочество.

– Хватит парить там словно призрак. Входи! – Джек закрыл глаза, словно обращаясь к каким-то внутренним резервам терпения. – В чем дело?

Вошел мальчик-паж и замер на пороге, вперив взгляд в пол.

– Еще одно письмо от Хелен Карлайл, сэр.

– Ради бога… – Джек пересек комнату и выхватил письмо из рук пажа.

«Вот тебе и придворное изящество, – подумала Нив. – Еще одно? Еще одно письмо от Хелен Карлайл – это то, ради чего ты посмел прервать меня?»

Паж съежился:

– Простите, сэр! Это уже третье за столько дней, так что я решил, что дело срочное.

– Ты сильно ошибся! – Джек аккуратно разорвал письмо пополам. – У меня нет времени на ее самодовольные речи сегодня, да и в любой другой день, если уж на то пошло. В следующий раз, когда увидишь письмо от нее, отправь его обратно, а лучше сожги. Я даже имени Хелен Карлайл, или Лавлейс, если уж на то пошло, не хочу слышать в этих залах. Ты меня понял?

– Да, сэр! – Паж ушел не сразу. Он взглянул на Кита и Нив, словно боялся сказать лишнее. – Есть еще одно дело. Ваш камердинер, сэр… Я подумал, что вы захотите узнать об этом как можно скорее, учитывая обстоятельства.

Джек что-то пробормотал себе под нос. На мгновение он показался совершенно измученным, но к тому времени, как Нив моргнула, он вернул себе стоическое выражение лица.

– Очень хорошо. Немедленно пришли ко мне миссис Найт. Я поговорю с ней в своем кабинете.

– Да, сэр!

– Хорошо, свободен! – Когда за пажом захлопнулась дверь, Джек издал самый многострадальный вздох, который она когда-либо слышала. – Прошу меня извинить.

Как могли камердинер и единственная женщина, недоумевала Нив, вызвать у принца такое разочарование? И кто такая Лавлейс?

Нив посмотрела на Кита, как будто он мог что-то подсказать. Но его взгляд, словно сквозь прицел винтовки, устремился в спину уходящего брата, и в нем сквозила ненависть. От этого зрелища у девушки перехватило дыхание: она увидела не ту мелочную злобу, которую испытывают дети к строгим старшим братьям и сестрам, – эта ненависть была горькой, как зимняя ночь, и старой, уходящей корнями вглубь земли.

Кит явно долгое время вынашивал эту обиду.

Поймав ее взгляд, он нахмурился:

– Чего ты на меня уставилась?

– Я… – Она едва приоткрыла рот. В один прекрасный день она могла бы воткнуть в него иглу просто из злости. Если уж на то пошло, то это он уставился на нее. – Я не…

– Хорошо, – с этими словами он встал и вышел из комнаты.

Нив закрыла лицо руками. Ей в жизни выпал редчайший шанс, но достался самый грубый и необщительный клиент во всем мире. Возможно, это предложение и впрямь слишком идеальное, как и предупреждала бабушка. Красивая ловушка подобна стеклянному яблоку, наполненному ядом.

Все происходило совершенно не так, как она мечтала.

3

3

Через несколько минут после ухода Кита служанка по имени Эбигейл позвала Нив и повела в ее комнату. Тревожные мысли девушки с такой силой носились в голове, что она даже ударилась о дверной косяк, причем настолько сильно, что Эбигейл остановилась и спросила, все ли в порядке. Однако любой подходящий ответ просто испарился, как только она увидела предназначенную ей комнату.

Тяжелые шторы пропускали туманный полуденный свет. Он искрился на стеклянных бусинах люстры и расцвечивал ковер нежными радужными бликами. Нив еле удержалась от того, чтобы не броситься на кровать, но даже пятнышко на этом роскошном постельном белье казалось Нив едва ли не смертным грехом. Даже издалека было видно, как тонко оно соткано. Розовый герб дома Кармин был вышит сверкающей нитью.

– Может, мне послать за ванной? – тактично спросила Эбигейл.

– Пожалуйста! Это было бы чудесно.

Через несколько минут небольшой отряд слуг втащил ванну на когтистых ножках и установил ее у камина. Эбигейл подкатила тележку, загроможденную изящными стеклянными флаконами, и задвинула ширму.

– Позовите меня, если вам что-нибудь понадобится, мисс, – сказала она.

Наконец Нив осталась одна.

У нее сжалось горло и заслезились глаза. «Не плачь», – велела она себе. Как же ее сердило, что она плачет всякий раз, когда нервничает или злится. Но стоило ей начать, и она не могла остановиться. Слезы текли по щекам, и она их не вытирала. Все, о чем она могла думать, – это янтарные глаза Кита Кармина, взгляд, буравивший ее, словно крысу, пробравшуюся в винный погреб. В его голосе она слышала только презрение к ней.

Расфуфыренный дурак! Он ничего не знал о ней.

Когда три дня назад Нив покидала Катерлоу, мать прижала ее к себе и сказала: «Сезон опасен для такой девушки, как ты. Если ты хочешь ехать, я не стану тебя останавливать. Только знай, что наше благополучие – это не твоя ответственность».

Мама гладила Нив по лицу, и та чувствовала, какими мозолистыми стали мамины пальцы от десятилетий шитья, а суставы распухли от многочасовой работы. Она заглянула в глаза матери, прикрытые капюшоном, голубые, как ее собственные, и присмотрелась к преждевременным морщинкам вокруг них. Тогда она поняла, что мама уже не молода.

Конечно, благополучие ее семьи было ее ответственностью. Особенно сейчас, когда она в Авалэнде, в доме той самой семьи, которая бросила их всех на произвол судьбы. Новая волна чувства вины едва не лишила ее дыхания.

Махлийцы сильно пострадали за семьсот лет авлийского владычества. Махлэнд, говорили первые колонизаторы, был пышным и очень плодородным, его щедрость никогда не иссякала. За то время, что его народ был предоставлен сам себе, он стал диким и злым, но при правильном уходе он непременно расцветет. Но по мере того как тянулись века, авлийцы становились все более жадными. Они вывозили на родину почти все, что вырастало, не оставляя ничего тем, кто возделывал землю. Завоеватели выжимали и выжимали Махлэнд, пока в нем не осталось ничего, что можно было бы отдать. Последней каплей стала Порча.