Внутри царапало: нерадостно отправлять человека на костёр. Айше имела право ненавидеть, но ведь и Лазар имел право не хотеть, чтобы умирали его знакомые, а вместо Айше сгорел весь Хургитан. Только переубеждать ни в чём не стал – а толку? В этой войне они по разные стороны.
Он понимал: Айше сожгут в ближайшие дни – без суда и новых расследований. Хотелось бы знать, примется ли она убеждать башильеров, что Лазар тоже колдун; в любом случае, если всё получится так, как он задумал, скоро ему не будут страшны никакие проверки.
Лазар остановился у выхода, обернулся через плечо. Айше затихла в клетке, сгорбилась и больше не обращала на него внимания.
– У меня к тебе последний вопрос, ханым. – Лазар хмуро смотрел на её фигуру в полумраке. – Можешь не отвечать. Но…
Он замялся.
– Каково это – превращать себя в дахмарзу?
Айше приподняла голову.
Усмехнулась.
– Будто отрубаешь себе руку, жрец. – Звучало одновременно устало и ядовито, с пожеланием новой боли. – Так говорят, но руку я не теряла.
Хмыкнула, отворачиваясь:
– Вот и сравнишь.
Глава I. Монастырская тишь
Глава I. Монастырская тишь
Разгоралось лето. Зеленели склоны кубретских гор, и от озёр на предгорьях тянуло прохладой. Дороги петляли то вверх, то вниз – кибитка катилась мимо деревень, ущелий и фруктовых садов.
Раны Ольжаны зажили, и на их месте остались тонкие шрамы. Чудовище больше не появлялось. Ольжане продолжали сниться дурные сны, но она пила успокаивающие отвары из пустырника и дикой мяты, которые готовил для неё Лале, и убеждала себя, что однажды это закончится, как заканчивалось всё на свете.
Она варила чечевицу, запекала овощи, покупала сыр и мясо у кубретцев из каменных домов, укрытых соломенными крышами, а ещё сливы, груши и персики, сахарные, с янтарной мякотью, и эти незамысловатые хлопоты позволяли ей чувствовать себя живой. Она выметала пыль из кибитки Лале, заботилась, чтобы у них всегда была не только еда, но и вода, мыло, хорошая ткань для заплаток на одежде и хворост для костра, а Лале, как и прежде, занимался остальным – дорогой и лошадью. Он поддерживал кибитку в должном состоянии, чтобы та могла преодолевать извилистые тропы и не разваливаться по пути. Ольжана смеялась: «Мы с вами почти как семейная пара». Лале, конечно, был далёк от семейности, но ей нравилось рассуждать, каким бы он был степенным господарцем, если бы не пошёл в монахи. А когда Ольжана так его поддразнивала, Лале включался в игру и переставал хранить выражение скорбной вины.
Ольжана говорила: он бы, несомненно, женился, завел бы овец и кур, и урожай заботил бы его гораздо больше, чем неточность в научных текстах. Она живо его описывала, важного, живущего в тереме с большим хозяйством и слугами, а Лале отвечал ей с улыбкой: ну что вы, мол, госпожа Ольжана. «Если бы я был женат, кто бы позволил мне возить ведьму в кибитке? Нет уж, не нужно мне хозяйства». Шутил, конечно, и льстил ей, но Ольжане всё равно было приятно.
Порой Ольжана чувствовала на себе его долгий взгляд. Особенно когда на привалах читала его книги. Некоторые переводы были настолько криво написаны – на пергаментных листах, вложенных между страниц, – а тексты были настолько скучными, что взгляд Лале становился единственным, почему Ольжана продолжала изучать кастовую систему хал-азарских чародеев. Боковым зрением она видела, как Лале смотрел на неё, якобы увлечённую чтением, и когда она приподнимала голову, то её глаза встречались с его внимательными чёрными глазами.
Так вышло и сейчас.
Они остановились на отдых. Ольжана, разувшись, сидела на покрывале – книга на коленях, корзина с фруктами на расстоянии вытянутой руки. По бархатному персиковому бочку ползла пчела.
– Вы не читаете, – заметил Лале с укором.
Ольжана тут же перевела взгляд с персика обратно на страницы. И только потом осознала, что сделала.
– Вы что, – сощурилась, – пытаетесь меня пристыдить?
Она глянула на него исподлобья. Лале полулежал на другом конце покрывала: его нога снова разболелась, и рядом с собой он держал трость.
– Да, – признался он. В глазах – искорки. – Немного.
Ольжана вздохнула, шумно и притворно-горестно.
– Обернитесь. – Она сделала жест рукой. – Лето. Горы. Красота такая. Всё это не располагает к чтению ваших бумаг.
Он её и не заставлял. Если бы Ольжана захотела, то решительно бы отказалась от трактатов и книг, но она знала, что ей это на пользу. Да и игра эта нравилась – перешучивания, полувзгляды, она в образе забавной ученицы, Лале как занудный учитель.
– Ужас как я над вами издеваюсь, да? – Лале усмехнулся.
– Не то слово. – Ольжана опять вздохнула и пошевелила пальцами ног.
Ступни и лодыжки у неё были широкими, пальцы – короткими и розовыми, как у обыкновенный приземистой крестьянки. Она бы не стала показывать Лале свои ноги, если бы не лето и усталость, но вышло так, как вышло, – в конце концов, от стыда не умрёт.
Лале опустил глаза. Посмотрел на её ступни и голени, виднеющиеся из-под цветастой юбки, задержался на них взглядом – ненадолго, всего на мгновение. И отвернулся.
«Ладно», – хмыкнула Ольжана мысленно. Вряд ли бы Лале отворачивался от неё, если бы она была скроена иначе, но ничего, переживёт.
Лале приподнялся на локте, устраиваясь поудобнее.
– Раз вы не хотите читать, – сказал он, – давайте поговорим. На востоке, в дне пути отсюда, есть один монастырь. Нет, не кубретская прецептория – просто монастырь, принадлежащий моему ордену. Там тихо и спокойно. Его настоятель – глубокий старик, и в его подчинении не больше десятка башильеров.
Ольжане не понравился его тон.
– Рада за них, – сказала она осторожно.
– Там живёт мой приятель, брат Клод. Он – правая рука настоятеля. И он поймёт меня и не выдаст, если я привезу в монастырь женщину.
Ну начинается.
Ольжана закрыла книгу и бережно отложила её в сторону.
– Давайте начистоту. – Лале нахмурился. – У меня снова болит нога, и нам нужно место, где мы сможем остановиться дольше чем на ночь. Сомневаюсь, что ваше лесное чудовище ловко прыгает по горам. А монастырь высоко…
– Если до монастыря доедет ваша кибитка, – произнесла Ольжана сухо, – то и волк добежит.
Лале поймал её взгляд.
– Для этого чудовищу потребуется больше времени. – Он рассеянно провёл по губам костяшкой пальца. – В горах вас тяжелее выследить.
– В горах мне и оторваться тяжелее.
– Ольжана…
– Лале. – Она строго на него посмотрела. – Я не хочу оставаться на одном месте дольше ночи. Тем более если это место – башильерский монастырь. Это опасно. Но безусловно, там можете остаться вы – вы заслужили отдых.
Лале согнул ногу, сел ровно.
– Снова захотите лететь в птичьем теле?
– Именно так я делала до того, как встретила вас. – Чтобы занять руки, Ольжана расправила складку на юбке. – Смогу прожить ещё несколько дней.
– Мы уже обсуждали это, госпожа Ольжана. – Лале покачал головой. – Что, если потом разминёмся? Тогда и мне лучше нигде не задерживаться. Когда-то вы улетали от чудовища в одиночку, но возвращаться к этому – плохая затея, потому что… – Дёрнул подбородком. – Сами понимаете.
Будь оно неладно!
Ольжана стиснула руки. Вот так на пустом месте – новая задача и выбор, как и всегда, между одним злом и другим. Ей не хотелось, чтобы Лале мучился, как не хотелось и путешествовать в птичьем теле – это всегда давалось ей непросто. Ну и догадывалась она, к чему относилось многозначительное «сами понимаете»: в Тачерате Ольжана не смогла упорхнуть от Сущности, поэтому сейчас почувствовала себя такой огромной, толстой и неуклюжей, что захотелось сжаться в комок. Беспомощная и медлительная, даже спастись не может!
Ольжана приподняла голову. Подтянула к себе колени и обняла их, чтобы казаться меньше.
– В Тачерате, – процедила она, – вы говорили, что нужно послушать вас и сделать наоборот. Недавно я уже задерживалась на одном месте, и это дорого мне обошлось. А сунуться в башильерский монастырь – ну не бред ли?
– Не в этот раз, – произнёс Лале хрипло. – Клянусь, там с вами ничего не случится…
– Как вы можете в этом клясться? – спросила Ольжана разочарованно. – Вы влияете на чудовище не больше, чем я.
Ей стало неудобно сидеть с подтянутыми коленями. Расстроенная, Ольжана вскочила на ноги, злясь на себя, на мир и на Сущность из Стоегоста. Она ведь обещала себе, что будет умнее, а что тут придумаешь?
Лале ухватил её за руку. Он сжал её запястье, точно боялся, что она убежит, и Ольжана мысленно хмыкнула: она-то? Тем более босая?.. А потом поняла,
– Госпожа Ольжана, – сказал Лале серьёзно, смотря на неё снизу вверх. – Вы ведь меня знаете. Я никогда бы о таком не заговорил, если бы не был уверен. Ни один из башильеров в том монастыре не причинит вам зла.
– Да откуда вы… – Она неловко потопталась на месте.
– Оттуда. Просто знаю. – Лале по-прежнему не выпускал её руку. Его голос смягчился: – Правда, это удивительный монастырь, госпожа Ольжана. Для нас с вами он – исключительная возможность перевести дух. Такого больше не представится, а я…
Болезненно улыбнулся.
– Я был бы благодарен, если бы мы воспользовались этой возможностью.
И разжал пальцы.
В голове у Ольжаны будто щёлкали огромные счёты.
Вот так всегда, думала она. Она не может принять решение самостоятельно. Да, это разумно – слушать других и вычленять здравое зерно, но в какой момент разумный человек становится идущим на поводу? И Лале, конечно, нарочно так говорил – он знал, что она не сможет отказать ему в отдыхе и не настоит на путешествии в одиночку, потому что страшно не уверена в себе и своей выносливости в птичьем теле.