– Джун-сама идёт! Это Джун-сама!
Заслышав благоговейный шёпот со всех сторон, Кёко внезапно поняла: ночь опустилась, потому что пришла императрица кошек и привела её с собой.
Звуки стихли, даже шум рынка, – остался только шорох, который тянул за собой длинный, струящийся подол утикакэ, расшитый хрусталём. Его золото вспыхнуло в темноте на периферии зрения Кёко, как искра, и она тут же повернулась вместе с остальными, чтобы склониться перед Её Величеством. За ней шествовала свита из пяти приближённых кошек, но Мио среди них не было. Хотя это считалось неприличным, Кёко едва не свернула шею, чтобы рассмотреть императрицу как следует; то, как плавно и грациозно она поднимается по лестнице, чтобы занять место в своей богато украшенной, возвышающейся над всеми ложе.
То был больше не траурный цветок с многослойными лепестками или неподвижная красавица из мрамора, ставшая нетленной частью трона. То была женщина высокая – выше, чем Кёко её себе представляла, – и статная, с выдающимися изгибами, которые у жителей Идзанами было принято ровнять в прямую линию тугими поясами, а у кошек, очевидно, наоборот, подчёркивать. Лицо бесстрастное, белое и матовое, но вовсе не слой пудры, а её собственная кожа. Губы алые, как бутоны роз, пухлые и нежные. Каждый раз, как её чёрные кошачьи уши подёргивались, реагируя на поклоны подданных и слуг, золотые кольца в них позвякивали.
«Величественная», – шепнул детский восторг в Кёко.
«Обольстительная, как гейша», – произнесла женская, но светлая зависть.
«Гордая, непреступная, сильная. Эта сила стальная, как танто, спрятана в длинных мягких рукавах», – заметила наутро оммёдзи.
Как только она заняла своё место в ложе, что выступала над остальными и напоминала дно изящной шкатулки, обвязанной парчовыми лентами и хризантемами, весь зрительский зал наконец-то позволил себе вздохнуть. Тишина, однако, не разверзлась, а стала только звонче. В ней было хорошо слышно, как платформа на воде приходит в движение и разворачивается, усеянная вдруг вспыхнувшими жёлтыми огнями, настолько яркими, что на секунду у Кёко зарябило в глазах, и ей показалось, что снова наступил день. То была мавари-бутан – вращающаяся сцена, причуды которой в детстве поражали Кёко до глубины души. Каждый раз, когда она пробиралась по камиурским крышам на выступления разъезжих уличных трупп, она больше смотрела на декорации, нежели на игру актёров: на то, как из-за их спин восстают целые города, леса и горы и как они складываются обратно, а затем, всего лишь выворачиваясь наизнанку, являют совершенно новые дивные миры. Такая сцена позволяла актёрам без пауз и перерывов переходить от одного акта к другому, меняя место действия буквально по щелчку пальцев.