Клацая и лязгая петлями и креплениями, кукла прошествовала под мшистыми ветвями камфорного древа и упала на колени перед сочувственно охающими зрителями. Лицо её каким-то образом намокло, совершенно неподвижное, ибо деревянное, но в то же время необычайно выразительное с этими нарисованными треугольником бровками и мокрыми дорожками от слёз. Спустя мгновение на куклу обрушились куклы другие, вынырнувшие откуда-то из-под сцены; окружили её, завертели и принялись обряжать в свадебный наряд, петь и танцевать, рассказывая о том, какие ждут её страдания, ибо жених проклят и потому на неё скоро тоже обрушится проклятие. Огни, подвешенные в воздухе над сценой, гасли и мигали, имитируя сгущающиеся вместе с бедою тени. И декорации дрожали, пока их облетали лоскутки из лиловой ткани, как лепестки глициний, а мяукающий голос из-за сцены описывал и толкал сюжет:

– Вот и настал час свадьбы с проклятым женихом. Юная госпожа знала, что не успеет она связать себя узами брака, как отдаст свою жизнь мононоке, уже убившему до неё дюжину невест. Ах, трагедия! Ах, она обречена! Беспомощная рыбка в кошачьих коготках! Кто спасёт бедняжку?

– О Великий Странник! – пропел хор кукол из-за спины вновь плачущей («Почему она постоянно плачет?!») героини. – Великий Странник здесь!

– Я слышал, он красив…

– Я слышал, он щедр!

– Я слышала, он смел и храбр, как водяной дракон!

– Но он лис. Лис, лис, лис!

Кёко не могла сказать, от чего именно ей стало плохо: от не самого чистого пения – кошки совершенно не умели петь! – или же от того, что одну из кукол, в отличие от своей собственной, Кёко узнала сразу, как она появилась в зареве огней. Вся трибуна вздрогнула и заходила ходуном, тревожно шепчась о том, сможет ли Великий Странник спасти юную госпожу от «чёрной свадьбы». Кёко же судьба кукол совершенно не волновала, она-то знала, что всё с ними будет хорошо. Поэтому, вместо того чтобы смотреть, заслонилась рукавом, пытаясь избежать позора, и категорично затрясла головой, когда Странник за это недовольно ткнул её в бок. Лицо у неё уже и так горело, можно было даже готовить на том тамагояки. Пытаясь остудить его, Кёко обернулась на императорский балкон.

«Надо же, ей и вправду нравится», – заметила она с невольным облегчением. Бесстрастная императрица кошек и вправду оживала прямо на глазах. Сначала стали активнее двигаться её уши: вправо-влево, вверх и вниз, ловя звон бубенцов и музыку, поднимающуюся из воды. Спустя ещё несколько действий приподнялись тонкие, как нити, брови, и безупречно ровная линия красных губ сломалась, разомкнулась в букву «О», как у восхищённого ребёнка. Казалось, императрице то и дело приходилось напоминать себе, что она императрица, чтобы не свеситься с балкона: её тело порывалось вперёд, наклонялось, прежде чем она неохотно возвращала себя назад.