Лучано осторожно напряг и снова расслабил мышцы, пытаясь согреться, не потревожив спящего рядом бастардо. И еще раз, и еще… В приюте он часто мерз, как и все остальные. Старые каменные стены словно воровали тепло, а тонкие матрасы и одеяла всю зиму были сырыми от ветра и дождя. Воспитанникам было запрещено ложиться в постель вдвоем или втроем, хотя сейчас такая забота о нравственности вызывала у Лучано только злую брезгливость. Разумеется, умереть от простуды куда менее грешно, чем согреться чужим теплом и отдать немного своего. Проклятье, холодно-то как!

Ему показалось, что ступни и руки заледенели, внутри неумолимо сворачивался тугой мерзлый ком… Зато Вальдерон, лежащий рядом, так и дышал жаром. Лучано постарался чуть-чуть придвинуться к нему, надеясь, что тот не проснется. Ну, или решит, что спутник пошевелился во сне. А старый способ с напряжением мышц никак не помогал. Оказывается, Лучано совершенно разучился терпеть холод! На задании он мог часами бултыхаться в прохладной речной воде, зная, что все скоро кончится, а дома ждет горячее вино и теплая постель. Но Дорвенант высасывал из него тепло с той же жестокой легкостью, как когда-то – детский приют.

Ну, еще совсем немножко, м? Какой же он горячий, этот огромный парень!

– Фарелли? – услышал он и замер, понимая, что выдал себя. – Что случилось?

Вальдерон приподнял голову, тревожно блеснув глазами в полумраке. Единственный луч света снаружи все-таки нашел щель в неплотно задраенном пологе, и на лице бастардо читалось беспокойство. Просыпался он хорошо, быстро и в ясном сознании… Лучано прикусил изнутри губу, досадуя на свою неосторожность. Мог бы и потерпеть. А теперь вот попробуй объяснить, что притирался поближе без всяких неприличных мыслей. Или не объяснять?

– Ничего, синьор, – шепнул он тихонько. – Простите, что побеспокоил.

И заставил себя отодвинуться от чужого бока, такого горячего, словно у Вальдерона внутри имелось небольшое личное солнце.

Руки и ступни тут же замерли еще сильнее, и Лучано передернулся.

– Вы что, замерзли? – недоверчиво изумился бастардо. – Сейчас?

Лучано едва сдержался, чтобы не съязвить о северных медведях, с которыми в родстве каждый уважающий себя вольфгардский наемник. А может, и дорвенантские дворяне тоже! Остановило его опасение вылететь из палатки, если синьор изволит разозлиться. Там снаружи вообще жуть, наверное!

– У вас прекрасный климат, синьор, – сказал он очень учтиво. – Только весьма свежий…

И опять замер, когда горячая лапища легла ему на плечо, тоже уже изрядно застывшее.