Иные из этих воплощений были задействованы им несколько лет, а то и десятилетий назад. Он положил их в основание своего великого плана.

Перед перекрестком Диоген сбросил скорость и повернул направо.

Ночь выпускала мир из своих объятий, но Саффолк все еще спал. Диогену приятно было знать, что его брат Алоиз не принадлежал к людям, погрязшим в чувственных удовольствиях. Да и спал Алоиз мало. Скоро брат полностью осознает, что он, Диоген, ему приготовил.

Его план состоял в создании мощной и безупречно работающей медвежьей западни. Алоиз уже угодил в капкан и сейчас сидел в ожидании охотника, который бы пустил ему в лоб милосердную пулю. Вот только Диоген не станет проявлять к нему милосердия.

Глаза его вернулись к лежавшему на пассажирском сиденье саквояжу. Он не открывал его с тех пор, как наполнил несколько часов назад. Прекрасный миг, когда он не спеша посмотрит – или, вернее, рассмотрит – бриллианты, вот-вот наступит. Момент свободы, освобождения, то, чего он так долго ждал.

Только интенсивный, яркий отраженный свет, отбрасываемый глубоко окрашенным бриллиантом, поможет Диогену вырваться, хотя бы на мгновение, из черно-белой темницы. Только тогда сможет он восстановить слабое и неуловимое воспоминание, воспоминание о цвете. Из всех цветов, которые он жаждал увидеть, красный был главной страстью. Красный цвет и мириады его оттенков.

Сердце Люцифера. С него он начнет, им и закончит.

Альфа и омега цвета.

Потом надо будет разобраться с Виолой.

Инструменты начищены, отполированы, заточены до предела. Виола потребует некоторого времени. Она была grand cru – вином многолетней выдержки. Такое сокровище следует достать из подвала, принести наверх, довести до комнатной температуры, откупорить, дать вину подышать, ну а потом уже насладиться, пить мелкими глотками, пока в бутыли ничего не останется. Она должна пострадать, но не ради самого страдания, а для того, чтобы на теле остались следы. И никто лучше Алоиза не разглядит и не оценит эти следы. Он будет страдать не меньше, а то и больше самой жертвы.

Возможно, в сыром каменном подвале коттеджа он начнет с воссоздания сцены, изображенной в «Юдифи и Олоферне». Эта картина Караваджо всегда была его самой любимой. В Национальной галерее Рима он в восхищении простаивал перед ней часами. Его воображение сохранило маленькую решительную морщинку на лбу Юдифи, работающей ножом. Он запомнил, как напряглось все ее тело, видел голые руки, занятые грязной работой; запомнил яркие потоки крови, хлынувшие на простыни. Что ж? Это станет прекрасным началом. Возможно, они с Виолой сначала вместе полюбуются полотном, а потом он и сам приступит к работе. Юдифь и Олоферн. Правда, здесь они поменяются ролями. Не забыть бы кубок, чтобы не потерять ни капли драгоценной крови...