Сегодня мы вступили в первый бой, и разбиты наголову. Душа моя не зря трепетала и беспокоилась, от неминуемой смерти нас спасло только чудо. Сейчас я в безопасности и могу спокойно описать события минувшего дня. Руки плохо слушаются, буквы наплывают одна на другую.
В десять часов утра раздались первые выстрелы, но вовсе не там, откуда мы ожидали их услышать. Стрельба шла в нашем тылу. Пока мы вертели головами, пытаясь понять, что происходит, появилась японская кавалерия. Огромная масса конников, уничтожая все на своем пути, пронеслась через наши позиции. Сопротивления практически не было, лишь кое-где бухнул выстрел из трехлинейки, над полем царствовал сухой треск японских карабинов. Наша музыкальная команда в ужасе забилась в землянку и плотно притворила двери. Снаружи слышалось ржание лошадей, топот копыт, выкрики на японском. Минут двадцать кавалерия утюжила наши позиции, отстреливая тех, кто показывался наружу, а затем унеслась. Когда мы осторожно выглянули наружу, вокруг было пусто. Полный разгром! Трупы наших солдат в окопах и на поле, рассеченные головы, отрубленные руки. Ужасное зрелище!
Перебежками мы бросились к штабу, надеясь встретить кого-нибудь из офицеров, но там нас ожидала та же страшная картина. Весь штаб, во главе с командиром полка и старшими офицерами, вырублен подчистую!
Постепенно к нашей группке стали прибиваться другие уцелевшие солдаты, и мы двинулись к речке, в надежде переправиться на другую сторону. Внезапно я услышал крики ужаса. Слева, прямо на нашу группку, неслась лава японской конницы, тридцать или сорок всадников с шашками наголо. Через минуту другую они окажутся рядом, и тогда все пропало. Солдаты в ужасе стали падать на землю, надеясь, что там их не достанут японские клинки, а я, уж сам не знаю почему, вдруг отбросил в сторону винтовку, вытащил из-за голенища завернутую в тряпицу дудочку, трясущимися пальцами сорвал тряпку и приложил мундштук к губам.
День замер. В его желтовато-серой, рыхлой массе понеслись цветные искры звуков. Я играл мелодию сопок, повторяя ее несколько раз подряд, пока не убедился, что японские кавалеристы остановились. Они были в нескольких метрах от меня, еще пару секунд, и все было бы кончено.
Я поднял винтовку и начал расстреливать застывшую кавалерию. Пули входили в тела с глухим хлопком, словно в тюки с песком. Спустя десять минут патроны вышли, я подошел к одному из валявшихся на земле солдат, расстегнул подсумок, и набил карманы патронами.
Когда с конницей было покончено, я прикоснулся к каждой лошади рукой, высвобождая ее из оцепенения. С испуганным ржанием лошади метались по полю, волоча за собой трупы с наездников. Некоторые кавалеристы каким-то чудом остались сидеть в седлах, привалившись к гриве и, если не присматриваться, казалось, будто японская конница кружит вокруг нашей группки, выполняя непонятный маневр.