В тишине я слышал приближавшийся топот тяжелых сапог. Должно быть, в компании наших преследователей был третий, и теперь он бежал ко мне через пещеру. Я был потрясен смертью Амелии и на какое-то мгновение пришел в замешательство. Но горевать не было времени. Я бесшумно протиснулся сквозь покрытый лишайниками проход, молясь об одном: чтобы тот, кто гнался за мной, не заметил тянувшегося за мной кровавого следа. Оглянулся в поисках какого-нибудь оружия. Подобрал тяжелый камень, поднял и, тщетно пытаясь унять дыхание, стал ждать. Шаги как будто приближались. Но прежде чем враг нашел мое убежище, за моей спиной в стене пещеры открылось пространство, и меня втянуло в него.

48

48

Мне помог подняться старик. Он поддерживал меня, пока мы шли к маленькой гребной лодке, в которой, как я понял, плавали по подземной реке. Забравшись с его помощью в лодку, я рухнул на дно. Что-то бормоча на диалекте, который я не понимал, старик накинул на меня какое-то покрывало, а когда наклонился, стало видно, что его глаза мутны от катаракт.

Он отвязал лодку, и, освещаемая единственным фонарем, она начала путь по темным водам неизвестно куда. Над нашими головами проплывали сверкающие сталактиты — их кристаллики переливались тысячами отражений света. Я чувствовал, как из тела уходит кровь.

Но вот я начал различать звуки и свет внешнего мира, сквозь темно-красный цвет закрытых век проступило что-то ярко-оранжевое, и сознание вернулось. Где-то капала вода, остро пахло навозом, сырой соломой, потянуло яблочным привкусом табака из кальяна. Я открыл глаза. Что-то было зажато у меня в кулаке. Я присмотрелся — это оказалось перо. Перо ястреба-перепелятника. Я лежал на покрытом козлиной шкурой низком диване. Старик сидел рядом и улыбался. На коленях он держал чашку с водой, его беззубый рот казался провалом на морщинистом лице. Напевая что-то вроде молитвы, он поднял чашку и вылил мне на голову холодную воду. Испытав нечто вроде шока, я открыл от удивления рот и отряхнулся.

Голова болела, но я не сомневался, что, несмотря на странное ощущение дезориентации и обостренное цветовосприятие, все мои чувства прояснились.

— Я тебя не понимаю, — произнес я по-арабски.

— Это потому, что я говорил на древнем языке — арамейском, — ответил он тоже по-арабски. — Прости, пришлось прибегнуть к омовению водой. Уже десятый час.

Я откинулся на подушки, а старик наклонился, изучая рану на моей ступне, теперь покрытую зеленовато-коричневой припаркой из мха. Я в ужасе отдернул ногу, и припарка слетела. Он отругал меня и вернул ее на место.