Но Януш был особенным, как он сам себе это представлял. Януш знал или догадывался о некоторых вещах… Все остальные были круглыми дураками. Нет, пожалуй, арабы не были дураками. Они верили…

Палузинский сделал большой глоток неразбавленной водки, отвинчивая крышку банки с горчицей. Он засунул в банку конец ножа; затем, окунув лезвие в горчицу почти до половины, вытащил нож обратно и стал намазывать нарезанное мясо. Он положил дымящееся мясо между двумя ломтями хлеба, щедро намазанными маслом, и давил на верхний ломоть своей широкой ладонью до тех пор, пока густая вязкая жидкость не потекла с обоих краев. Двадцать минут тому назад гориллу нужно было сменить, думал он, откусывая здоровенный кусок от своего бутерброда. Монк — вполне подходящее имя для такой обезьяны, как эта. Долгие часы неподвижно сидеть, тупо уставившись в пустоту коридора должно быть самым подходящим занятием для подобного идиота. Но для Януша это было сущим мучением. Пыткой. Новым истязанием, выдуманным для него Феликсом. Даже терзающую тело боль было бы легче перенести, чем такую смертельную скуку.

Что же сделало Феликса таким нервным? Этот человек был сумасшедшим, вне всякого сомнения. Но в то же время он был гениален! И помешанный, и гений?.. Свихнувшийся суперэкстрасенс?.. «Дерьмо!» Да, так оно и есть… Но почему вы так испуганы сейчас, «мой шеф»? Вы, все время живущий среди теней, не доверяющий яркому свету, если только он не нужен вам для особых целей? Какие новые страхи преследуют вас по ночам?

Палузинский чавкал, жуя мясо и хлеб, его губы блестели от масла. Он дал минутку передышки своим челюстям, еще раз хлебнув водки из стакана, приправив огненной жидкостью кашицу из мяса и хлеба во рту. Его маленькие глазки скрывались за стеклами очков в тонкой металлической оправе; веки были прикрыты, как полуопущенные шторы в комнате — шторы, за которыми таятся секреты… Он смотрел куда-то перед собой — возможно, на край банки с горчицей или чуть ближе; но его мысли блуждали так далеко, что он не видел предметов, стоящих на столе — возможно, он еще был погружен в те скрытые ощущения, отблеск которых случайно мог бы отразиться в его глазах, не будь они опущены вниз. Он сидел, механически пережевывая пищу, словно завороженный, погрузившись в странное оцепенение.

Что-то потревожило его, вырвав из состояния углубленного размышления бог знает о чем. Что это было?

Звук! Движение?.. Палузинский насторожился. Он необычайно тонко ощущал присутствие посторонних, и практически всегда мог обнаружить чужака в любом помещении. Годы суровой жизни, когда ему приходилось спать в придорожных канавах, есть сырые овощи, которые он выкапывал прямо из земли, все время пугливо озираясь по сторонам — не увидел ли кто? — постоянно бояться, что его обнаружат, и тогда… что тогда с ним сделают?.. — все это настроило его напряженные нервы на то, чтобы замечать малейшее движение, чуть заметное смещение, даже самый слабый ветерок.