Потом он долго пробирался вперед, спускаясь с палубы на променад, с него взбираясь обратно на палубу, и еще раз, и еще, и еще. То, что окружало его, почти уже не притворялось «Кантатой» – во всяком случае, ее подлинником. Чем дальше, тем заметней стены и полы разъедала ржавчина, пластик шел трещинами, стекло мутнело, свет тускнел. На сотом или тысячном круге лифты отказали, но в распоряжении Н. остались лестницы.

Фигуры, шаркающие по променаду, облепившие столики в кафе, заблудившиеся среди магазинных полок, все меньше напоминали людей. Ему даже было интересно, какими он увидит их в следующий раз. Черты их оплывали и теряли четкость, словно смазанные ластиком. Граница между серой плотью и такой же бесцветной одеждой постепенно размывалась, пока рубашки, блузки и брюки окончательно не слились с телами, напоминая о себе лишь неровностями на месте карманов, пряжек и пуговиц. Обитатели спа-салона размягчались понемногу в пепельного тона кисель, сливаясь с содержимым своих джакузи.

И только ногтей прибывало. Казалось, пестрая масса путешествует вместе с Н. – сначала они покрыли полы редкой сыпью, потом потекли робкими струйками, ручейками, реками, как будто затрещала и рухнула какая-то неведомая плотина, выпустив на волю бледный хаос. Когда последние пассажиры «Кантаты» обратились в смутные тени и окончательно растворились в сумраке, Н. брел уже по колено в ногтях. Потихоньку начали роговеть сами стены вокруг него, ржавые пластины искривлялись в дуги и мертвенно желтели. Там, где еще проглядывали ступени и паркет, ногти укладывались неровной рунической вязью.

Единственным эхом человеческого мира оставались три буквы, снова и снова возникавшие на его пути, подгонявшие, торопившие. Они проступали сквозь бессмысленную мешанину под ногами, разбегались трещинами по потолку, пульсировали в воспаленных глазах. В их черных провалах исчезло все, что не дождется уже его на том берегу, – женщина с грустными глазами, новая жизнь в ее чреве, дома и улицы.

Когда хотелось отдохнуть, Н. останавливался на верхней палубе. Усталости он не чувствовал, но у тихо тлевшего разума были свои ритуалы и привычки.

Ему нравилось смотреть на море. Туман давно сгинул, небо загустело и налилось багряным соком, так и не разродившись светилом. Горизонт протянулся между красным и серым прямой нитью, точно линия на кардиомониторе в опустевшей недавно палате, одинаковый с обеих сторон. Волны лениво покусывали роговеющие борта далеко внизу. Однажды Н. с удивлением увидел справа, а потом и слева черные зубцы гор. В прошлый визит на палубу их не было и в помине, но вот теперь в невообразимой дали возносилась безразмерная, незыблемая гряда без начала и конца. И вдруг над пустыми водами прокатился глухой рокот, который разорвал бы барабанные перепонки Н., будь он по-прежнему в знакомых человеку пределах, исполинский хребет дрогнул и неспешно погрузился в море. Обглоданный до костей хвост вознесся на миг шипастой темной башней и тоже скрылся в студеных глубинах. Остались только два великих вала-близнеца, поглотивших алый свод небес, но и они умерли на пути к роговым бортам, распались на зыбь и сизую пену.