– Меня вообще кто-нибудь услышал? – поинтересовался Сашка.

Что делать, обсуждали долго, но в результате ничего не оставалось, как вспоминать наставления Демина и устраиваться на ночлег.

Лешка проснулся утром оттого, что опять замерз и отлежал бок и руку. Еловые лапы, служившие подстилкой, расползлись из-под спальника: он лежал почти на голых камнях. Кряхтя и проклиная весь этот «экстрим», он расстегнул спальник и уселся по-турецки, протирая глаза и соображая, что к чему. Рядом был потухший ночью костер, котелок, в котором перед сном грели воду и заваривали чай, на еловых лапах лежал синий Сашкин спальник…

Сашки не было. «Куда он рванул с утра? – начал было вяло размышлять Лешка, но быстро сам себе и ответил: – До ветру, верняк до ветру». В кособоком шалаше из лапника, который соорудили для девчонок, было тихо. Лешка посмотрел на часы: почти полдень. Странно, что они умудрились продрыхать так долго…

– Але, гараж! Женька, Анька! Подъем! – крикнул он.

Не дождавшись ответа, подошел к шалашу… Он был пуст. Нет, там, конечно, лежали какие-то вещи: рюкзаки, спальники, что-то еще, но девчонок не было. ДЕВЧОНОК НЕ БЫЛО!

– Что за… – выругался Лешка, окончательно просыпаясь и озираясь по сторонам. – Э-ге-гей! Народ! Вы где?!

Но вокруг были только деревья, относительная тишина и пасмурное небо над головой.

– Я не понял! Куда все свалили? – еще раз вслух возмутился Лешка и… вдруг почувствовал, шкурой ощутил, что на него кто-то смотрит. Кто-то, притаившись, наблюдал за ним из кустов. Кто-то чужой и страшный…

– Кто здесь?! – грозно спросил Лешка.

Но тот, кто был за деревьями, и не подумал ему отвечать.

– Я тебя не боюсь! – крикнул Лешка.

Ответом снова была тишина.

И только чей-то взгляд – тяжелый, мрачный – давил на него, подчинял себе, убивал все мысли, нагонял липкий, противный страх. Страх, переходящий в ужас. Лешка попятился… повернулся спиной… пошел и… побежал.

Он мчался по лесу, прыгая с камня на камень, спотыкаясь о какие-то корни, продираясь сквозь ветки. Каждую минуту рискуя поскользнуться, упасть и разбить себе голову о скалы. Но тот, кто гнался за ним, казался страшнее, чем падение. Он был страшнее Ферзя, Яка и Дрына, вместе взятых. Он был страшнее всех злодеев, страшнее всех чудовищ. Лешка бежал и бежал, чувствуя, как сердце уже не справляется с перекачиванием крови, как разрываются легкие, не в силах обеспечить кислородом мышцы, как мышцы работают на пределе, готовые порваться, лопнуть в любой момент…

А тот, кто гнался за ним, не отставал. Его тяжелые шаги, тяжелое дыхание, какие-то неразличимые хриплые грозные слова нагоняли. Они взрывались в свистящей тишине маленькими петардами, жгли пятки, обдавали гарью; они гнали Лешку лучше любого бича. И было так страшно, что, казалось, проще было умереть: взять и сразу все прекратить, перестать…