Видел Кезию Мэйсон, закутанную в окровавленные простыни. Видел молодого мистера Биллингса, который быстро шел через лужайку, как сердитый портной. А еще Бурого Дженкина, бегущего за ним, словно когтистая и зубастая тень.

Тут я заметил, что крепко вцепился в перила, словно пытался вырвать их с корнем. И что сердце дико колотится у меня в груди. Стресс, подумал я, стресс. Слишком много адреналина. Я схожу с ума. Не вижу больше разницы между реальностью и вымыслом. Так бывает, когда переходишь грань, когда совершенно слетаешь с катушек. Это была полномасштабная, неконтролируемая, широкоформатная, цветная паранойя.

Я сделал шаг вперед, потом еще один. Мотнул лучом фонаря налево, направо, вверх, потом вниз. Дошел до люка в крыше и заглянул. Ни неба, ни звезд. Все было замуровано, как раньше, когда Гарри Мартин застрял здесь головой, храни его Господь. Я подошел к тому месту, где находился лаз, и поднял ковер. Лаз исчез. Я провел руками по голым доскам. Сомнений не было. «Шумерских врат», как называл их молодой мистер Биллингс, ведущих в 1886 год, не существовало. Мне все привиделось – абсолютно все. У меня в голове смешались детские предостерегающие байки, местные сплетни о Фортифут-хаусе и статья из «Нэшнл Джиогрэфик» о шумерских зиккуратах, и воображение создало мир таинственных незнакомцев, ведьм и путешествий во времени.

В некотором смысле я испытал даже облегчение, узнав, что все это вымысел. Я стоял со слезами на глазах посреди темного чердака, чувствуя, будто освободился от какой-то страшной ответственности. Боже, если бы Лиз не вмешалась, если бы не объяснила мне, каким странным я стал, я оказался бы в психлечебнице, где рассказывал бы дружелюбным санитарам, что Сотот хочет забрать меня. Я даже вспомнил, откуда взялось имя «Сотот» – из рассказа Лавкрафта, который я читал в школе. «Отвратительное, ужасное существо из космоса, исчадие тьмы доисторических времен, аморфное чудище со щупальцами, чье обличье состояло из мешанины шаров; несущий погибель Йог-Сотот, пенящийся, как первобытная слизь в молекулярном хаосе, вечно за пределами бездонных глубин времени и пространства»[72].

Я прошелся по чердаку, продолжая плакать. Было ощущение, как будто я родился заново – или, по крайней мере, получил прощение за все, что когда-то думал или делал. Я постучал ногой по чердачному полу в том месте, где был лаз, – точнее, где его не было. Вернулся к выходу, выключил фонарик и закрыл за собой дверь.