– Сторожить его пришел, – Кержин потрепал золотистые волосы куклы. – Раз он тебе брошь припер, то и перстень припрет.

– Как голубка Ноева, – сказала хозяйка.

– Как пес на свою блевотину.

Уварова спорхнула со стола.

– Ну, я пойду. Приемную в тот зазор видно. А вы не скучайте, ежели что, табачок вон в футляре нюхательный, березинский. Подружку себе уже засватали.

Кержин подбросил куклу к потолочным балкам и подхватил.

– Подружка да свашка – топорик и плашка, – изрек он.

К обеду в подвал заявился Штроб. Вручил начальнику пахнущий свежей сдобой сверток.

– Жена ржаные пироги испекла. И вам передать просила.

Пироги были мягкими, как бедра чернявой жены чиновника Штроба.

– Что там Кунаев?

– Возил какого-то господина на шоссе за Московской заставой. И там клиент сел до Фонтанки. Лысый, ваньки сказали.

– Молодец, Штроб. На, – Кержин дал помощнику куклу. – Жене от меня.

– Да она же не ребенок, – удивился стряпчий, разглядывая фарфоровую мордашку.

– Баба во всяком возрасте – ребенок.

Вошла Уварова. Насупила выщипанные бровки. Штроб откланялся, вынырнул из полутемного ломбарда.

– Что это вы добро мое раздариваете?

– Нет у тебя добра, Лукерья Павловна. Зло одно.

– Помилосердствуйте, – усмехнулась хозяйка, – У вас, я слыхала, папаша художником был. И вам бы картинки рисовать. А вы – не лучше змеенышей моих. Небось, специально учились говорить, как они, чтобы вас, художнего сына, всерьез воспринимали. Угадала? По глазам вижу, угадала.

– Больно нос у тебя велик, Лукерья, – сказал Кержин холодно. – Иди, живодеров дури.