Пока я все утро и за полдень бродил по той или иной уединенной дороге, то припомнил одну особенную улицу неподалеку от городской черты: глухой тупик, где жилые дома и другие здания, казалось, росли одно из другого, сплавляя разнообразные стройматериалы в диковинную и рваную смесь объемистых архитектурных пропорций, с островерхими крышами и трубами или башнями, что взмывали ввысь и на вид покачивались, а на слух издавали стоны, даже в безветрии раннего летнего вечера. Тогда еще я подумал, что дальше уже некуда, но в ту же минуту оказалось, будто с этой улицей, вдобавок, связано нечто, заставлявшее людей в этом районе повторять особую поговорку всем, кто им внимал. Когда услышишь пение, то знай – уже пора, – изрекли мне они. Слова эти были сказаны и восприняты мной, так, будто те, кто их произнес, пытались от чего-то избавиться или защититься таким вот способом, без дальнейших объяснений. И знал ли кто это самое пение, или хоть раз слышал о том, что тем пением называют, и наставала ли та неясная и неизъяснимая пора, и настанет ли хоть когда-нибудь для тех, кто приходил на эту улицу, с ее домами и прочими строениями, собранными вместе и опрокинутыми в небо, но в вас поселялось чувство, что в этом городе у северных рубежей вы станете постоянным обитателем, пока не решите его покинуть, либо скончаетесь, возможно от жестокого несчастного случая или продолжительной болезни, если не от собственной руки. Однако пасмурным утром в ту позднюю осень мне больше не удавалось лелеять это чувство, после того как посреди прошлой ночи я впал в бодрствование, после того как услышал гулкий голос, часами подряд читавший мне свою непостижимую проповедь, и после того как увидел кожаный люк, положил на миг ладонь на него, а затем отпрянул и до рассвета просидел в дальнем углу своей небольшой квартиры.

И не я один подметил, как изменился город: это я выяснил, когда надвинулись сумерки, и мы стали собираться на углах и в тихих проулках, в заброшенных магазинах и старых конторских комнатах, где почти вся мебель была сломана, а на стенах висели просроченные календари. Некоторым трудно было удержаться от наблюдений, что этим днем, когда сгустились вечерние тени, нас казалось меньше обычного. Даже миссис Глимм, у которой в доходном доме с борделем было, как всегда, многолюдно от иногородних с деньгами, высказалась о том, что число постоянных жителей северного приграничного города «примечательно сократилось».

Насколько я помню, мужчина которого звали мистер Пелл (иногда доктор Пелл) первым употребил слово «исчезновения» во время нашего вечернего собрания, дабы пролить свет на уменьшение местного населения. Он сидел в тени, на перегородке опрокинутого письменного стола или книжного шкафа, и слова его тяжело было расслышать целиком, так как шептал он их в темный дверной проем – наверно тому, кто стоял, а может, лежал в темноте за входом. Но раз уж его идея – та, что об «исчезновениях» – прозвучала, то у многих личностей нашлись мнения на эту тему, особенно у тех, кто прожил в городе дольше других, или тех, кто дольше меня прожил в старых его районах. От одного из последних, заслуженного ветерана кликушества, я узнал о бесноватом пастыре, преподобном Корке, чью проповедь, видимо, и слышал, когда она раскатистым эхом доносилась сквозь кожистый люк в моей комнате прошлой ночью.