Баба Марфа не смягчилась. Крыша над головой, кровать с плюшевым ковриком на стене, краюха хлеба с пшённой кашей – вот и все, на что она сподобилась. Никаких тебе задушевных разговоров-уговоров, никаких расспросов о маме и прежней их жизни. Ни-че-го! Они просто стали частью этого большого и мрачного дома. Не мебелью, но чем-то не особо от нее отличающимся и не особо ценным.

Мысли о том, чтобы оставить Катюшу с бабой Марфой, а самой отправиться на фронт, посещали Стешу все чаще и чаще. До войны она успела закончить три курса медицинского института. Конечно, она еще не врач, но уже многое умеет. Она видела, как работает отец: он брал ее на свои операции. Стеша росла на красочных детских книжках, купленных мамой, и на не менее красочных анатомических атласах отца. Она с детства знала, что нога – это не просто нога, а стопа, голень и бедро. Она знала, из чего состоит человеческий организм, и могла перечислить все эти составные части на латыни. Она бы пригодилась на фронте! Она могла бы стать сестрой милосердия в мире, где почти не осталось милосердия. Но баба Марфа сказала «нет».

– Если хочешь уйти, забирай ее с собой. – Баба Марфа кивнула на сидящую у окошка Катю. – Вдвоем пришли, вдвоем и уходите. Мне она не нужна.

Эта бессердечная старуха говорила, не понижая голоса, не щадя ни Стешу, ни Катюшу. Ей было все равно, что с ними станется. Ей было все равно, но Стеша не могла рисковать жизнью младшей сестры и поэтому осталась. Только поэтому.

– А если останетесь, – баба Марфа словно читала ее мысли, – если останетесь, будете слушаться. Жить будете по моим правилам. Уяснила?

Она вперила тяжелый взгляд в Стешу. Захотелось отшатнуться или хотя бы зажмуриться, хоть как-то защититься от этого недоброго и колючего взгляда, но Стеша осталась недвижимой и молча кивнула в ответ.

– Правила у меня простые, – продолжила баба Марфа, а потом вгляделась в серую муть за стеклом и сказала задумчиво: – Зима закончилась.

Наверное, этот факт что-то значил, но Стеша пока не могла понять, что именно. Она вообще мало что понимала из правил этого дикого деревенского мира.

– Зима на исходе, – припечатала баба Марфа и отошла от окна. – Болото скоро откроется.

Это прозвучало так странно, так сказочно. Словно бы болото было дверью, которая вот-вот должна открыться. Стеша слушала молча, не перебивала. В конце концов, от этого зависело их с Катюшей будущее.

– На болоте свои правила. Ты их не знаешь. И не узнаешь никогда.

– Я узнаю.

– Молчать! – Баба Марфа сощурилась, и Стеша прикусила язык.

– Эти правила не для всех. Слезами и кровью они написаны, Стэфа. К болоту близко не суйся. Сама не суйся и малую не пускай. Смотреть за вами мне некогда.

Болото… Да что ж страшного было в этом болоте? Белое, заснеженное, непроглядное. Сосенки да осинки. По краю крепкие, а дальше все более чахлые, едва ли не ниже кустов с черными мертвыми листьями на корявых ветках. Земля крепкая, по снежному насту птичьи и заячьи следы. И еще ее, Стешины. Далеко она тогда не ушла. Не потому, что испугалась, а потому, что было скучно брести по этому белому неровному полотну. И тогда они слепили с Катюшей снеговика: вместо носа воткнули ему еловую шишку, на голову приладили венок из еловых лап, а на шею – Стешин полосатый шарф. Снеговик получился забавный. Катюша обнимала его круглое пузо и смеялась. А потом пришла баба Марфа с лопатой и прямо на глазах у Катюши снесла снеговику голову, сдернула с обезглавленного туловища шарф, разбурила, растоптала рыхлое нутро, велела:

– Метлу принеси!

Ее голос звучал ровно и равнодушно. На всхлипывающую Катюшу она даже не смотрела.

– Зачем? – спросила Стеша одновременно растерянно и зло. – Зачем вы так?! Это всего лишь снеговик!

– Метлу принеси, – прошипела баба Марфа. – Быстро!

Стеша попятилась, схватила Катюшу за руку с такой силой, что сдернула шерстяную рукавичку с ее ладошки. Катюша упиралась, не хотела идти, пришлось тянуть ее к дому на буксире. Дома Стеша стащила с сестры вторую рукавичку, размотала крестом завязанный на груди пуховый платок, сняла шубку и валенки, усадила на табурет перед жарким печным боком, торопливо чмокнула в мокрую от слез щечку.

– Катюша, не плачь. Я сейчас! Я тебе его потом нарисую.

Наверное, нужно было успокоить сестренку прямо сейчас. Но баба Марфа ждала метлу. Но баба Марфа предупреждала насчет правил. А Стеша боялась разозлить ее еще сильнее. Не из-за себя боялась, а из-за Катюши.