– Мой рассказ, должно быть, утомил тебя, Иммали? – спросил он.

– Он огорчил меня, но все равно я хочу его слушать, – ответила девушка. – Я люблю слушать, как журчит поток, пусть даже откуда-то из-под волны может вылезти крокодил.

– Может быть, ты хочешь встретить людей этого мира, где столько преступлений и горя?

– Да, хочу, потому что из этого мира пришел ты и, когда ты вернешься туда, счастливы будут все, кроме меня одной.

– Так, по-твоему, я могу дарить людям счастье? – спросил ее собеседник, – по-твоему, я ради этого скитался по свету?

Лицо его приняло какое-то странное выражение, в котором слились воедино насмешка, отчаяние и злоба, и он добавил:

– Ты делаешь мне слишком много чести, приписывая мне занятие, столь кроткое и столь близкое мне по духу.

Иммали, которая отвернулась куда-то в сторону, не заметила этого выражения.

– Не знаю, но ведь это ты научил меня радости страдания, – ответила она, – пока я не встретила тебя, я умела только улыбаться, но с тех пор, как я тебя увидела, я плачу, и слезы мои для меня отрада. О, как они отличны от тех, которые я проливала по заходившему солнцу и по вянувшему цветку! И все-таки я не знаю…

И несчастная девушка, подавленная чувствами, которые она не могла ни понять, ни выразить, сложила руки на груди, словно стараясь скрыть ту тайну, от которой по-новому билось ее сердце; с той робостью, которая присуща неискушенным душам, она отошла на несколько шагов в сторону и опустила глаза, не в силах больше сдерживать хлынувшие из них слезы.

Искуситель, казалось, был смущен; на какое-то мгновение его охватило незнакомое ему чувство; но потом губы его искривились в усмешке, которая была исполнена презрения к самому себе; казалось, он упрекал себя за то, что пусть даже на мгновение поддался заговорившему в нем человеческому чувству. Выражение напряженности снова исчезло с его лица, когда он взглянул на отвернувшуюся от него склоненную фигуру Иммали, и казалось, что человек этот сам раздираем душевною мукой и ищет в то же время себе забавы в муках другого. В том, что человек может испытывать отчаяние и вместе с тем казаться веселым, вообще-то говоря, нет ничего противоестественного. Улыбки – это законные отпрыски счастья, смех же очень часто бывает побочным сыном безумия; на глазах у всех он способен издеваться над теми, кто его породил. С таким вот веселым лицом чужестранец вдруг повернулся к ней и спросил:

– Чего же ты хочешь, Иммали?

Последовало продолжительное молчание, после чего девушка сказала:

– Не знаю.

В голосе ее была какая-то пленительная задумчивость; так женщины умеют дать понять скрытый смысл сказанных ими слов, которые обычно означают нечто совершенно противоположное. «Я не знаю» означает «я слишком хорошо это знаю». Собеседник ее понял это и радовался уже, предвкушая свое торжество.