Он говорил и слышал дрожь своего голоса, ставшего незнакомым, обрывистым, ватным, чувствовал оглушительные удары крови в ушах, туманно видел искаженное, белым пятном отпрянувшее куда-то в белесую дымку лицо Грекова. Потом кто-то широкоплечий, маленький, с мотавшимися седыми волосами вскочил за столом, трясясь, прижав одну руку к груди, и пронзительно-голубые глаза ищуще метались на молочно-белом лице; и почему-то появилась палка, крепко зажатая в другой сухонькой руке этого человека, стучала в пол, и толкнулся оттуда, от стола, задушенный крик:

— Вон… вон из моего дома, мерзавец, молокосос! Я хотел, как родственнику… Вон!..

— Ошиблись, — проговорил Никита. — Какой я вам родственник!

И, оттолкнув с пути кресло, пошел из кабинета по красно расплывшемуся цветными пятнами ковру, такому толстому, такому мягкому, что увязал в этой мягкости, как в зыбкой густой пыли.

В дверях кабинета он на миг задержался. Возле портьеры, широко расставив ноги, засунув руки в карманы, вошедший на крик Валерий в упор, с изумленным прищуром глядел на Никиту, и Никита, резко отдернув портьеру, вышел из комнаты. Затем в полутьме коридора скользнула вдоль стены знакомая белая фигура Ольги Сергеевны, ее оголенная рука стискивала халат на груди, и вытянутое мраморное горло ее было напряжено, губы шептали исступленно:

— Что вы наделали?.. Он больной человек… Что вы там наделали?

— Он больной человек? — выговорил Никита, не в силах сдержать в себе бешеные толчки разрушения. — Идите спросите у него, кто он. Он, может быть, расскажет, кто он!..

— Я умоляю… Что?.. Что вы с ним сделали?

— Успокойтесь, Ольга Сергеевна!.. Он жив. Он еще всех переживет! А мою мать уже пережил!..

На ходу разрывая пачку сигарет, он прошел по коридору к передней, где стояли приготовленные на дачу чемоданы, ударом распахнул дверь на лестничную площадку и, не вызвав лифта, скачками ринулся по лестнице вниз.

Его горячо окатило палящей жарой утра, солнце ожгло потное от возбуждения лицо, когда он вышел из подъезда, не зная, куда идти, не зная, что делать в эти секунды, и, вынув сигарету, сделал несколько спешащих затяжек.

— Стой! Подожди!..

Он обернулся — из подъезда выбежал Валерий, останавливая его приказывающим криком!

— Стой! Стой, я тебе говорю! Слышишь, ты!..

И, подбежав, схватил за рукав, властно дернул к себе, глядя в глаза Никиты острыми, сумасшедшими зрачками.

— А ну-ка объясни, я тебе говорю! В чем отец виноват?.. Или я не знаю, что с тобой сделаю!

— Если ты этого не знаешь, — запальчиво выговорил Никита, — то и прекрасно! Что дальше?