– Пойди и поешь дерьма! – завопила Оджиника. Обе женщины уже стояли друг против друга, поднявшись на цыпочки и выпятив грудь, готовые помериться силами.

– А эти две чего не поделили? – спросила одна из женщин. – Посторонитесь-ка и дайте мне пройти.

Оджиуго пришла домой вся в слезах. Нвафо и Одаче вернулись раньше, но мать Оджиуго сочла ниже своего достоинства спрашивать у них, где остальные. Завидев входящую во двор Оджиуго, она хотела было спросить ее, почему они так задержались: может быть, ждали, чтобы родник возвратился с прогулки или пробудился от сна? Но эти слова высохли у нее во рту.

– Что случилось? – воскликнула она вместо этого. Оджиуго еще громче зашмыгала носом. Мать помогла ей поставить кувшин с водой и снова спросила, что случилось. Не говоря ни слова, Оджиуго вошла в хижину, села на пол и вытерла слезы. Затем она принялась рассказывать. Матефи осмотрела лицо дочери и увидела на нем нечто, что можно было принять за отпечаток пятерни Одаче. Она немедленно разразилась воплями протеста и сетованиями, достаточно громкими, чтобы их услышали далеко вокруг.

Эзеулу со всей неторопливостью, на какую только был способен, прошествовал во внутренний дворик и спросил, чем вызван этот шум. Матефи завопила еще громче.

– Замолчи, – приказал Эзеулу.

– Ты велишь мне молчать, – верещала Матефи, – когда Одаче уводит мою дочь к роднику и избивает ее до смерти! Как могу я молчать, когда ко мне приносят труп моего ребенка? Пойди и посмотри на ее лицо. Пятерня этого парня… – Ее голос звучал все пронзительнее и болью отдавался в голове.

– Говорю тебе, замолчи! Совсем с ума спятила?

Матефи оборвала свои вопли и принялась причитать с видом покорной жертвы:

– Я замолчала. Как же можно мне не замолчать? Ведь в конце концов Одаче – сынок Угойе. Да, Матефи должна молчать.

– Пусть там никто не треплет моего имени! – крикнула вторая жена, выходя из своей хижины, где она до сих пор оставалась, как если бы скандал происходил не на их усадьбе, а в какой-нибудь дальней деревне. – Я говорю, пусть никто тут не произносит моего имени.

– И ты замолчи, – сказал Эзеулу, обернувшись к ней. – Никто не называл твоего имени.

– Разве ты не слышал, что она назвала мое имя?

– Ну, назвала, а дальше что?.. Попробуй вспрыгни ей на спину, если сможешь.

Угойе с ворчанием удалилась к себе в хижину.

– Одаче!

– Э-ээ.

– Иди-ка сюда!

Одаче вышел из хижины матери.