Старик сетует, плачет, потом снова без удержу хвастает, сам верит всей душой в богатыря Бояринова, который по два сохатых в день загонял на лыжах, выпивал сразу по бутылке спирта и не слабел… Эй, выпьем, друг Степан, — Бояринов всегда добудет!

Лихорадочное возбуждение Фисы давно иссякло: тело ее обвисло, голова бессильно клонится, и руками она уперлась в пол — не то встать хочет, не то за него держится, так как все у нее в глазах плывет и кружится! Зато молчаливая Ира, жена Степана, оживилась и, отложив трубку, поет тоненьким голосом песню, в которой все возвращаются одни и те же слова. Она уже несколько раз просила мужа достать из кармана пол-литра спирта, но тот словно не слышит. Одна из бутылок Бояринова почти опорожнена, осталось еще всем глотнуть по разу, не больше. В слепом окошке погас последний свет, избушку заволокли тени, красным глазком вспыхивает уголек трубки в невидимых руках — то у одного, то у другого.

Бояринов сник, дремлет, но Степан разошелся. Ему хочется говорить, что-то объяснять, его куда-то тянет, он не может усидеть на месте… Он сейчас сходит к своему русскому другу, старшему на фактории Артемию Варфоломеевичу, тот его очень уважает и охотно даст лампу. Они засветят ее и будут пировать до утра… Не принести ли от него закуски? Степану нет нигде и ни в чем отказу. Сейчас он может все получить, все решить, все сделать! У него в кармане непочатая согревшаяся бутылка, тяжесть гладкой посуды он осязает всем существом: они могут гулять ночь, потом еще целый день, снова ночь — сколько вздумается! Ведь они с Ирой ворох денег огребли за бруснику, могут еще сколько угодно под пушнину получить…

Дед Миша что-то ничего не отвечает — бормочет неразборчиво — не уснул ли? Темно, хоть глаз выколи… Степан, нащупав дверь, выходит на улицу. Там лунная ночь, через проем отворенной двери в избушку проникает сноп холодного и мерцающего голубого света. Ира неразлучна с мужем. Она выходит из избы следом за ним, молча берет под руку, и их слившиеся силуэты исчезают в густой тени сосенок. Ира возобновляет свою однообразную песенку, ее слабенький голосок глохнет под деревьями. Степан ей подпевает, и тоже на очень высокий лад, почти фистулой.

В избе слышно учащенное дыхание осевшего у лавки, уснувшего Бояринова.

С печки, тяжело ступая, слезает старуха. Она по-слепому шарит в потемках — на подоконнике, на полу возле спящих, натыкается на порожний котелок. Фиса бессвязно бормочет во сне, старуха вздрагивает, издает горестное восклицание и снова укладывается на печке. В оставленную отворенной дверь вместе с лунным светом проникает ночной холод.