Сколько бы ни бился Кручинин, а такого объяснения предугадать не смог бы. Такое объяснение мог дать только Подгородецкий, с его семейным укладом, с его образом жизни. И потому это наивное, неуклюжее и в чем-то, пожалуй, даже малоправдоподобное объяснение сказало Кручинину больше, чем самая ловкая увертка.

Но план состоял в том, чтобы не давать Подгородецкому передышки.

— Читайте дальше, — перевернул Кручинин страницу протокола.

«С гражданином, фотокарточка которого впоследствии была мне предъявлена, я встретился на первом этаже подъезда, где живу, возле квартиры Веры Петровны Кореневой в восемь часов вечера, а утверждаю это потому, что, прежде чем войти к ней, посмотрел на часы. Зашли мы туда с женой за нашим сыном, и к тому же Вера Петровна просила, чтобы я проверил, возможно ли переоборудовать ее телевизор: он у нее старой модели, пятиканальный, вторую программу не принимает. Мы посидели у Кореневой примерно час, до девяти, а так как передавалось цирковое представление и все смотрели телевизор, я так и не проверил его, и мы забрали сына и пошли домой».

Подгородецкий прочел и вопросительно взглянул на Кручинина.

— Все правильно? — спросил Кручинин.

— Все правильно, — ответил Подгородецкий.

В его ответе не было настороженности, была лишь скрытая обида. Испытывают? Сомневаются? Настороженность сразу бы выдала его, обида, напротив, свидетельствовала в его пользу.

Кручинин протянул ему справку телестудии: подпись, печать, дата передачи, по поводу которой составлена справка.

«Трансляция из Москвы (цирковая программа) велась с девятнадцати тридцати до двадцати одного ноль-ноль по шестому каналу, а четвертый канал ввиду технических неисправностей выхода в эфир в указанный период не имел. Та же программа в записи передавалась по четвертому каналу с двадцати одного пятнадцати до двадцати двух сорока пяти».

Подгородецкий читал эту коротенькую справку так долго и с таким тупым выражением лица, будто бог весть что там было наворочено и разбираться в этом — напрасный труд.

— Не доходит, Борис Ильич, — потер он лоб.

По первому пункту не выкручивался, а по второму? Ловчит? Выигрывает время? Но есть и другой психологический вариант, подумал Кручинин, противоположный: поставим себя в положение человека, не помышляющего ни о каком алиби, — что тогда? Алиби ему не нужно. Он — вне подозрений. Ибо всякий ни в чем дурном не замешанный человек обычно исключает возможность быть в чем-то заподозренным. Были Подгородецкие у Кореневой? Были. Смотрели телевизор? Смотрели. А когда смотрели — в восемь вечера или часом позже, — какое это имеет значение для человека с чистой совестью?