Петр неловко обнимал ее, конфузливо целовал в каштановые волосы и, как отец, бурчливо утешал:
— Ладно тебе, мам. Будя, мам. Что ты горюешь, чай, в Красную Армию иду, не в царскую солдатчину.
— Ну, размокла, — сдвигал кустистые брови Василий.
Фрося торопливо вытирала глаза, звонко целовала сына в еще по-детски пухлые губы и, уже весело смеясь, всплескивала полными руками:
— И верно, отец, радоваться надо — вон какого выкормила, а я, дура, реву!
Дружно, хорошо наладилась жизнь Василия. Младший сын, Сергей, радовал отметками и надеждой на большое будущее.
— Закончит десятилетку — в институт пойдет, — хвастливо высказывала Ефросинья Дмитриевна свои материнские чаяния редким гостям-лесорубам.
Василий молчал, но и он лелеял это невысказанное желание. Почему-то представляя Сергея в будущем обязательно таким, каким был инженер лесхоза Аркадий Георгиевич Демин, Василий невольно относился к сыну с незаметной для себя и неуловимой для окружающих почтительностью.
А Сергей каждую весну после экзаменов приезжал домой и все лето с зари до зари, нередко и ночами, пропадал в лесу, в болотах, на заросших камышом озерках.
И каждый раз обеспокоенная и любящая Фрося встречала его сердитым выговором:
— И где ты, непутевый, шатаешься? Всю душеньку мою извел, неуемный!
Сергей смеялся, высыпал из мешка рыбу и, присев на корточки, хвастался:
— Гляди, какая!
Она опускалась с ним рядом, хотела поцеловать в смуглую, покрытую белесым пушком шею, но сдерживалась и строго выговаривала, перебирая жирных лещей и серебристую плотву:
— Сколько ты мне крови иссушил, нерадивый, — ни одна рыба того не стоит. Отодрать тебя надо! Беспременно отодрать!
Сергей вскакивал, поднимал мать на руки и хохотал:
— Это меня-то, такого-то, отодрать?
Отец, стоя на крыльце, щурил смеющиеся глаза и прятал в заросли волос улыбку, но говорил назидательно строго:
— Ты чтой-то, дурак, нашел с кем баловать. А ну, мать, хлобысни его по роже как следует!
Сергей бережно опускал мать на землю. Она целовала его разгоряченные щеки и, поправляя сбившуюся косынку, смеялась: