Под вечер, когда закатилось солнце и спала жара, Ворончиха высадила рассаду, прикрыла растения на ночь старыми кастрюлями, ведрами и банками и, постояв возле калитки, направилась к Белугиным. В прихожей квартиры никого не было. Ворончиха оглядела трюмо и всевозможные щетки на полочке под ним, вешалку, на которой висел мужской плащ и красный детский капюшончик, и спросила своим низким голосом:

— Хозяева дома?

Из комнаты в полосатой пижаме с газетой в руках вышел Белугин. Он, видимо, не узнал ее, не поздоровался, спросил строго:

— В чем дело? А, опять по поводу курей? Жена говорила, — Белугин нетерпеливо прошелестел газетой.

— В свободное от работы время я сама буду за ними приглядывать, — сказала Ворончиха. — Я про то, когда дежурю.

— Ладно, ладно, — поморщился Белугин и уже скрылся было в комнате, но вернулся, оценивающе оглядел коричневые, напоминающие корни дерева, все в узлах и жилах, руки Ворончихи. — Вот что… у нас тут побелка намечается, чтобы потом, пока лето, покрасить все. Так вот… надо бы потом помочь жене помыть, — Белугин строил фразы так, чтобы избежать какого-либо обращения к собеседнице. Сказать «вы» ему казалось унизительным для себя, а на «ты» старуха еще, пожалуй, обидится. Жена же ему все уши прожужжала, что не намерена проворачивать грязь одна.

Ворончиха усмехнулась, она и в самом деле повернулась бы и ушла. Нет, она не собиралась нигде прирабатывать. И не потому, что гнушалась работы, с каждым разом она возвращалась с дежурства из больницы все более утомленной. Но… Ворончиха подумала о крошечных слабеньких растеньицах, о безжалостных когтистых куриных лапах и в нерешительности затянула потуже кончики головного платка, повязанного под подбородком.

Белугин понял ее молчание по-своему, добавил:

— Конечно, за вознаграждение.

— Пусть жена ваша тогда пошлет мальчишку, когда прийти, — сказала Ворончиха и вышла, не дожидаясь ответа.

…Белугины занимали на втором этаже три комнаты с кухней, ванной и балконом. Ворончиха мыла, скребла, терла и удивлялась про себя, как это семья в четыре человека может так запустить просторную, светлую квартиру. Такое впечатление, что до побелки ни пол, ни крашеные панели никогда не мылись. Краска потеряла свой цвет, потускнела, а в ящиках буфета, гардероба и шкафов накопилось столько разного хлама, что нужные вещи уже не вмещались. Ворончиха никак не выражала своего удивления, она считала, что каждый устраивает себе жилье по собственному вкусу и в этом ему никто не может ничего указывать. Если людям так нравится, пусть! Вот она, Ворончиха, например, сделала бы иначе.