Г е н н а д и й. Чуткость была у него необыкновенная.

О л е с я. Вот он когда спросил: «Совсем меня забыла?» (Всхлипывает и берет себя в руки.) Я подумала, как жаль, что сигнала такого нет, который бы человек на любом расстоянии принять мог. (Плачет тихо.) Мать моя смолоду все болела, а я у бабки жила. Та заставляла в больницу письма писать. Я писала: «Мама, поправляйся, мы по тебе скучаем». И далее в таком же духе. А если б мама знала, если б ей аукнулось, как плохо мне было у бабки без нее. Сколько всего передумала я о ней…

С в е т л а н а. Пошли отсюда.

О л е с я. А теперь все. Никогда уж Валька не узнает. Самый близкий, самый нужный. (Плачет.) Чем жить, Светка… скажи.

Музыка обрывается. Геннадий встает, уходит.

С в е т л а н а. Пройдет. (Гладит ее спину.) Все проходит. Даже самое непоправимое. (После паузы.) Что было бы с человеком, если б отнять у него способность забывать? Хотя все и остается с нами хорошее, плохое… иначе б мы друг друга и понимать не могли.

О л е с я. Да, конечно, но очень уж больно. Вот тут, под ключицей.

С в е т л а н а (прижимает ее). Как вспомнишь, сколько мы тратим на обиды, ссоры… Именно с самыми близкими.

О л е с я. Мы с ним никогда не ссорились.

С в е т л а н а. А я-то… как я поссорилась с моим, когда он из Москвы вернулся! Думала, никогда мне этого не простит. Простил. (После паузы.) Помнишь, когда я вернулась? Каждый час, что мы были вместе в Москве, я храню в душе по капельке, по минутам. А потом — как кипятком ошпарило. Известие о ее беременности. Он объяснял, что тогда мы почти не были знакомы, он уступил привычному. (После паузы.) Для меня тогда словно наизнанку все вывернулось, все цвета растеряла… Один серый остался.