– Вон, видишь, берег крутой? – спрашивает Ортьё. – Вон, где красный обрыв, – видишь?

– Ну?

– А вон дом культуры – видишь? Голая сосна рядом торчит?

– Вижу.

– Так она раньше на этом обрыве стояла.

Он что-то говорит по-фински Татьяне Перттунен, потом опять мне:

– Под этой сосной сто лет назад пели руны. А у стариков все записывал финский ученый – Лёнрот. Так и появилась «Калевала». А вот этот катер – гляди, – название «Архипп Перттунен» – так? Это прадед нашей Татьяны, он-то и напел почти всю «Калевалу». А сосну недавно подмыло, померла она, мы ее выкопали и посадили около дома культуры. Пускай стоит!

– А! – говорю я. – Так вот когда пели «Калевалу», глядя на озеро, сидя под сосной, – сто лет назад!

В поездках со мной постоянно бывает – то ничего, и всё как-то мимо, и дорога отвратительная, и люди попадают всё неинтересные, и чувствуешь, как то, из-за чего проехал все эти тысячи километров, не дается, уходит, и кажется уже, что и вообще-то ничего нет, зря ехал.

А то вдруг все является, все складывается как нельзя лучше, без всяких твоих усилий и именно так, как ты хочешь. Радость тогда, сперва неуверенная, а потом все более полная, охватывает тебя, и жизнь прекрасна, и люди хороши, и писать о них хочется до смерти – вон они какие, вон они как работают, вон они все сильные, большие – лучше тебя! Смотри на них, завидуй и благословляй судьбу: ты видел их, редкое счастье тебе привалило!

Так и сейчас, заводят уже катер, уж он фырчит, и мы на палубе, а палуба дрожит, даже по воде рябь от бортов идет. И погода расходится, вон уже голубые просветы в той стороне, куда мы едем, уж солнечные лучи веерами протянулись над далекими островами, радуги вспыхивают сразу в нескольких местах, а главное – теперь-то уж я знаю: «Калевала» от меня не уйдет, я ее услышу. И руны ее представляются мне застывшими водопадами в горах, звуком, вышедшим из камня этой страны.

Мы трогаемся, и сразу, будто ждали нас, на Куйттоярви объявляются несколько точек и движутся в разные стороны. Это рыбачьи лодки, и на каждой по два рыбака: один на веслах, другой выкидывает сети.

– Много здесь рыбы? – спрашиваю я у Ортьё.

– Хо-хо! Рыбка есть, есть рыбка-то, – похохатывает толстый Ортьё. – Вот приедем, порыбачим, сам посмотришь, ухи похлебаем…

Ну не чудо ли! Плывем мимо островов. Вот один медленно проходит, утонувший в голубом, опрокинувшийся лесами в воде, вот другой, вот третий… Была бы лодка, была бы пирога какая-нибудь, был бы крепкий спутник, знающий таинственное молчанье леса и воды, была бы палатка, соль, спички, ружье, удочки, – так бы и плыл от острова к острову, опускал бы в тихую воду и вынимал бы весло под пологами белых ночей.